Московские приключения (глава из книги «Пятое время года»)

В августе 1977 года по приглашению Энгельса Матвеевича Чудинова, заведующего кафедрой философии Московского Физико-технического института, считавшегося в то время самым продвинутым и элитарным ВУЗом страны, я отбыл из Минска и переехал в Москву. Само внедрение в Физтех не было таким уж простым — возникли какие-то идеологические препятствия, кто-то возражал на парткоме. Никаких явных претензий не было, но какое-то смутное противодействие ощущалось. Чудинов сказал, что если меня не проведут на Ученом совете, он сложит с себя обязанности заведующего. В итоге месяцев через пять я прошел по конкурсу.

      Занятия проходило живо, весело. У меня был полный контакт с аудиторией. Курс философии у нас в Физтехе был солидным — 140 часов, такой же, как у МГУ на гуманитарных факультетах. Полгода давались только на историю философии. А кроме обязательных курсов были еще и спецкурсы. Я читал несколько спецкурсов, более других аудитории нравился «Особенности развития цивилизации на Востоке». Народу собиралось много — набивалась целая Большая физическая аудитория (самая большая на Физтехе, шла амфитеатром), иной раз приходилось собираться даже в актовом зале. Результаты этих лекций (частично) потом остались в моих статьях по Китаю, Японии, Индии (буддизм) и пр. Кафедры научного коммунизма, истории партии, научного атеизма в МФТИ существовали отдельно и мы с ними не пересекались.

      В первый год после переезда в Москву я часто ездил в Минск, в редакцию «Науки и техники» — там выходила моя книжка «Бесконечна ли Вселенная?». Выходила она, как почти и все последующее, с приключениями. Началось с того, что после завершения работы над рукописью, которую Марина перепечатала и разложила по экземплярам (всего — 3), я облегченно вытер лоб. На столе лежала груда отходов — черновики, какие-то выписки и пр. Чтобы избавиться от груза прошлого, я взял всю эту охапку да и выбросил в мусоропровод. Пообедал и решил ехать в редакцию отвозить первый экземпляр. Глянь — а его-то и нет. Только что лежал на столе — и… пропал необъяснимым образом. У меня это бывает. То с очками, то с ключами. Все перерыли — ящики письменного стола, книжные полки. Даже под тахту и в холодильник заглядывали — нет. Это было наваждение и мистика. Вдруг Марина прозревает:
      — Ты выбросил рукопись в мусоропровод!
      — Быть не может! Она лежала в отдельной папке. А я выбрасывал груду бумаги.
      Но другого объяснения нет. Марина бежит к домоуправу, объясняет, что случайно выбросили важный документ, просит дать ключ от мусоросборника. Тот недоумевает, но ключ дает. Несемся вниз, открываем. К счастью, мусоровоз ещЈ не приезжал, и среди картофельных очисток и селЈдочных голов — вот она — лежит моя папка с рукописью!

      Это было только начало. Когда книжка уже прошла вторую сверку (Главлит — само собой) и оставалось отдать ее в типографию, редакцию «Наука и техника» усилили новым главным редактором Н.М. Акаловичем. Ранее он был водителем троллейбуса. На сайте 1-го троллейбусного депо о нем говорится: «12 февраля 1952 года в город Энгельс за первой партией троллейбусов были направлены рабочие службы пути Н.М. Акалович и Н.А. Скорый». Потом пошел по общественной линии, закончил ВПШ (Высшую партшколу) и ждал назначения. Ему же не предлагали ничего выше, чем должность диспетчера троллейбусного парка. Тогда он заявил, что снова вернется на свой 2-й маршрут и на каждой остановке будет сообщать по микрофону пассажирам о том, что их везет выпускник ВПШ. Пусть иностранцы тоже слушают (а их в Минске было много). У него нашлись заступники — и вот Акалович как представитель транспортного пролетариата получил назначение в главные редакторы.

      Первой же версткой книги, поступившей к нему на подпись для передачи в типографию, оказалась моя «Бесконечна ли Вселенная?» Он изумился и проявил свое новое редакторское рвение. Почему заглавие с вопросительным знаком? Выходит, автор не знает ответа на этот вопрос? Тогда зачем он пишет книгу? Если автор не знает, глубокомысленно развивал свою мысль троллейбусный редактор, то нужно отправить верстку на рецензию космонавтам. Они летали во Вселенную и знают, конечна она или бесконечна. Я, вот, например, когда водил троллейбус, всегда знал, где нахожусь. И объявлял: конечная остановка, дальше троллейбус не пойдет. Прошу всех покинуть салон. (Об этом ярком эпизоде почти дословно мне рассказывала редактор моей книжки Зинаида Константиновна Солонович, хороший профессионал и симпатичная женщина). Месяца на два все застопорилось. Но вот приходит ответ за подписью космонавта Владимира Александровича Джанибекова:

      «Мы летали только в самый ближний космос. Оттуда не видно, конечна или бесконечна Вселенная. Так что в этом вопросе мы полностью доверяем рассуждениям автора, книга которого нам показалась очень интересной».


      Акалович дал свое «добро».

      В этой редакции «Наука и техника» мне как-то в руки попала новая инструкция для редакторов издательств, озаглавленная «Перечень тем, запрещенных к опубликованию в открытой печати». Боже мой, чего там только не было — урожайность по районам, аварии и катастрофы, эпидемии, стихийные бедствия, само собой — производственные тайны, некорректные политические высказывания и пр. и т.д., заканчивая предупреждением, что и сам этот перечень есть строгий секрет и запрещен для публикации. Но самое пикантное: этот документ государственного глубокомыслия содержал фразу о том, что редактор должен особенно тщательно следить за аллюзиями и немедленно вымарывать их. Заодно пояснялось, что аллюзии — это неконтролируемые ассоциации. То есть автор вроде бы пишет о гитлеризме, но так, что могут у редактора, а значит, и у читателя, возникнуть параллели со страной Советов. В таком случае эту статью или книгу о гитлеровской Германии ни в коем случае нельзя допускать к публикации. Стало понятным, почему в СССР нет ни одной приличной работы о технологии и конструкции власти Германии 30-х годов. И стало понятным, почему одно из лучших исследований на эту тему — два тома Ширера «Взлет и падение Третьего рейха» (там ничего об СССР — только о Германии) изымают на таможне и приравнивают к антисоветской литературе. Тем более изымают на таможне (и на обысках) философские книги Бердяева, например, «Русскую идею», или «Смысл истории» хотя там не было ничего «антисоветского», ибо он писал в них об эволюции российского национального самосознания и именно о смысле истории, и не касался проблем СССР (даже не упоминал в них большевистский режим).

      Вот я и решил заняться устным творчеством и рассказывать в весьма просвещенной научной аудитории уже не о Германии и Китае, а о нашей России. И если у кого-то возникали аллюзии по поводу Ивана Грозного и Сталина, или становилось очевидным, как далеко Россия откатилась во времена большевиков назад по сравнению с состоянием при Александре II с его реформами суда, высшего образования и земства, то, казалось, это его личное дело. Казалось — да, а оказалось — не личное. Ибо в каждой группе студентов и аспирантов и в каждой аудитории Дома ученых всегда присутствовали информаторы-осведомители. Я даже сейчас несколько удивляюсь, сколь долго мне удавалось «аллюзировать» да иронизировать — не менее 15 лет! Наверное, режим, действительно загнивал, и его важнейшие службы работали все хуже и хуже.

      Я тогда много выступал с разными темами по домам ученых во всех научных центрах Москвы и Подмосковья. Особенно начиная с 1980 года. Вел беседы и лекции на не слишком в то время афишируемые темы российской истории. Это было время жесткого контроля над публикациями, и пробиться на страницы печати с рассуждениями на исторические и даже в какой-то мере философские темы, касающейся такой ревниво охраняемой материи, как смысл существования России, ее реформы, ее метания и коллизии, да еще не профессиональному историку, было в принципе невозможно. Конечно, если писать в духе официоза и рассматривать историю России в рамках пяти казенно-учебных формаций, обосновывая то, что именно Россия под руководством коммунистической партии первой в мире пришла к пятой, самой совершенной формации — коммунизму, а весь мир пойдет вслед за нею… Но нет, и в этом случае не напечатают — писать про это, и притом писать так, чтобы прошло, было слишком много охотников и они давно заняли всю экологическую нишу и никого со стороны туда не пускали. Да и язык не поворачивался писать так.

      А история очень интересовала. И меня, и массу других людей. Я быстро уловил, что физиков и математиков не так уж волнуют философские проблемы их собственных наук. Эти темы даже вызывали некоторую досаду: дескать, мы сами знаем про историю и философию физики, а вот чего нам хотелось бы послушать — так это про историю вообще, а особенно — про историю России. Изучение российской истории наряду с интересом к ее методологии, то есть, как и какими способами она познается и пишется, привело к тому, что я сменил тему и стал рассказывать об исторических проблемах. Это имело большой успех. А для меня — в недалеком будущем — обернулось такими неприятности, что их и неприятностями назвать нельзя.

      В злосчастном 1980 году (введение в Афганистан ограниченного контингента советских войск, бойкот многими странами Московской олимпиады, смерть Высоцкого, а во Франции — Джо Дассена), нашу кафедру тоже поразило несчастье — 3 июля скоропостижно умер наш заведующий и мой близкий товарищ Энгельс Матвеевич Чудинов (какая-то мгновенная опухоль мозга). Только у меня из всех кафедралов была машина, и мне поручили улаживать хлопоты по получению места на Долгопрудненском кладбище. Так я познакомился с работой кладбищенского подотдела Мосгорсовета. А потом — с дирекцией кладбища. И уж на самом конце цепочки — с бригадиром могильщиков татариным Али. Мы с ним выбирали участок, потом ездили по кое-каким административным делам. По дороге, чтобы отвлечься от скорбных мыслей, я рассказывал ему разные шутки своего производства из загробной жизни. Вроде такой: «Трупы в крематорий поступают в порядке живой очереди». Али жизнерадостно, вопреки роду занятий, смеялся. Спросил, что я делаю на кафедре. Да вот, говорю, доцент. Преподаю историю философии и философию естествознания. И еще разные спецкурсы.
      — Плюнь, — говорит Али. — Нам такие люди нужны. Иди к нам в бригаду. Вот ты ездишь на сраных жигулях первой модели, а через год у тебя будет Волга. Видел возле дирекции машины? Ни одного жигуля. И сверху будешь смотреть на доцентов, профессоров и академиков. Сверху. Только землицу им подсыпать.
      — Спасибо, Али, за доверие. Я подумаю.

      Не подумал. А зря.

      Заведующим кафедрой назначили Юрия Ивановича Семенова, превосходную книгу которого «Как возникло человечество» я знал еще со времен своей аспирантуры. Осенью 1982 года ректор Физтеха тов. Белоцерковский созвал преподавателей общественных кафедр на установочный инструктаж. Много говорил об эпохальном решении ЦК и политбюро по введению Продовольственной программы. Цитировал исторический документ. Потом сделал маленькую паузу, как бы набирая воздух перед глубоким нырянием, и провозгласил:

      — Наш институт берет на себя почин по всемерному участию в этом величественном проекте. Мы обязуемся на всех кафедрах организовать подсобные хозяйства сельскохозяйственного производства. Мы будем на участках выращивать зерновые, бобовые, пасленовые, помидоры и картофель.

      Это было нечто невероятное. Какие участки? Дачные, что ли? Так дачи у нас мало кто имел. И какие зерновые-бобовые на шести сотках? И это Физтех — элитарный, головной ВУЗ страны! Я наклонился и сказал сидящему рядом доценту нашей кафедры Сергею Половинкину:

      — Наш ректор совсем спятил. На физтехе — пасленовый картофель, а? Такого даже Лысенко не изобретал. Вот что значит носить контрреволюционную фамилию — Белоцерковский. Всю жизнь приходиться отмываться.

      Увы, я сидел недалеко от ректора с его реакционной и антисоветской фамилией. Он услышал в реплике иронию (не дословно, конечно, да и смысл ее не уловил), но, главное, увидел мою усмешку.

      — Вот вы, да-да, вы. Чему вы там радуетесь? Встаньте. Как ваша фамилия?

      Я встал, назвался. Ситуация была паршивая. В отличие от Иешуа Га-Ноцри, не мог сказать правду, как бы то не было легко и приятно. Нужно было на ходу придумать что-то правдоподобное. И, по возможности, безопасное. Ибо «правда» меня сразу же поставила бы вне закона. Это был бы не только выпад против линии партии, но и лично против ректора. И если от партии я тогда еще мог отбиться, доказывая, что инициатива ректора есть не более чем махровая глупость и дискредитация важнейшей политической кампании, то уж от ректора — точно нет. Выручила моя склонность к шуткам, которые я не раз говорил в «общественных местах» как бы на полном серьезе.

      — Я радуюсь, Олег Михайлович, тому, что наш институт внесет такой существенный вклад в обеспечение народа продовольствием.

      Народ «прыснул в кулак». Ректор минуту простоял в нерешительной задумчивости. Он явно не знал, как отреагировать на это патриотическое заявление, хотя подвох, видимо, чувствовал. Да и реакция зала подсказывала: тут что-то не чисто. Наконец, милостиво повелеть соизволил:

      — Ладно, садитесь.

      И продолжал нести чушь несусветную.

      Почему Белоцерковский понес вздор об участии Физтеха в продовольственной программе? Потому что боялся. Боялся, что его недостаточная активность может отразиться на его карьере. Почему мне пришлось на ходу сочинить с серьезной миной фразу, будто мой смех вызван радостью за его инициативу? Да все по той же причине. Почему уже при перестройке и гласности по всей стране прокатилось безумие с битьем посуды и закрытием бутылочных заводов, вырубкой виноградников, массовыми увольнениями «за пьянку на работе»? Потому что всякий начальник боялся, что если он не станет лезть из кожи, его самого уволят. Так что «главное звено» действовало всю историю коммунистического правления. Страх стал окончательно спадать только в последние года два «перестройки».

      Осатанение партийного руководства достигало пределов и переходило их. Это все ощущали, шутили и иронизировали на эту тему. Лучше всего чувства выразились в анекдоте того времени: может ли змея сломать себе хребет? Может, если попытается ползти по линии партии.

      Вторая моя книжка «Научные принципы и современные мифы», выходящая в издательстве «Знание», вообще столкнулась с оккультными силами. Она вдруг была остановлена на стадии сигнального экземпляра, то есть, когда я уже имел на руках ее пробный оттиск. На лето уехал на озеро Нароч (в Белоруссии), звоню оттуда в редакцию (как чувствовал):

      — Валерий Петрович, срочно приезжайте, нужно спасать вашу книжку. Да и наши планы. Вы ведь знаете, что это подписная серия и она уже была проанонсирована для подписчиков.

      Приезжаю. Узнаю, в чем дело. Хотя говорят об этом как-то боязливо. Смутно. Как будто редакцию посетил представитель того света и взял с них зарок не разглашать. Пишу заявление:

ПРЕДСЕДАТЕЛЮ КОМИССИИ ПАРТИЙНОГО КОНТРОЛЯ ПРИ ЦК КПСС

КОПИЯ ЗАВЕДУЮЩЕМУ ОТДЕЛОМ НАУКИ ЦК КПСС

      от доцента физико-технического института Лебедева Валерия Петровича.

ЗАЯВЛЕНИЕ

      В I980 году я заключил договор с издательством «Знание» на издание книжки в серии «Философия» под названием «Научные принципы и современные мифы, в которой с научных методологических позиций анализируется имеющие широкое хождение рассказы об эстрасенсорном восприятии, о неопознанных летающих объектах, трактуемых в качестве разведывательных кораблей внеземных цивилизаций, о лох-несском чудовище.

      Весь год я вместе с редакцией работал над материалом, написав три варианта текста. На рукопись имеется четыре положительных рецензии двух докторов наук и двух член-корреспондентов АН СССР — М.В.Волькенштейна и И.С.Шкловского. Последний вариант обсуждался и был одобрен на совещании при участии главного редактор тов. Маринова, отраслевого редактора редакции философии Каримовой, редакции физики, старшего редактора Кравцовой и автора.

      Работа пошла в производство и на 24 июля 1981 года прошла стадии верстки, сверки, внутренней сверки, Главлит и была подписана в печать. По плану 29 июля должен был выйти сигнальный экземпляру, а 4 августа должен был быть готов тираж для высылки подписчикам. Однако вместо этого произошло следующее.

      Некто Орфеев, выдав себя за корреспондента «Литературной газеты» взял в редакции якобы для написания рецензии, верстку моей работы и дал еЈ В.И. Сафонову. Сафонов — пенсионер, о котором неоднократно упоминалось в газетах как об экстрасенсе, очень кратко (менее, чем на одной стр.) упоминался и в моей работе по результату беседы с ним. 23 июля Сафонов устроил в редакции скандал, требуя снять фамилию и вообще, весь эпизод с ним. Редакция не возражала, я также не возражал. Фамилия была снята, эпизод изменен, на эти изменения получено разрешение Главлита. Однако Сафонова это не устроило, он угрожал, называя несколько известных имен, которые, дескать, сделают всЈ, что он попросит. И действительно, 24 июля началась серия звонков в редакцию от тов. Романова, ответственного за сохранение государственных тайн в печати. Результатом этих звонков явилась приостановка производства книжки, поскольку легко получив требуемое, кто-то, видимо, хочет вообще не допустить выхода книги в свет.

      27 июля редакция решила, под давлением звонка, опустить целый кусок текста и вновь отправить всю работу в Главлит, как если бы она там вообще не была.

      Нужно сказать, что тема, анализируемая в моей работе и материал, используемый в ней, не имеет никакого отношения к. государственным тайнам. Эта тема достаточно широко обсуждается у нас в прессе, причем наряду с апологетическими статьями в адрес экстрасенсов, печатаемых в некоторых газетах, имеется не меньшее количество критических выступлений (иногда- весьма резких) в таких журналах как «Химия и жизнь», «Наука и жизнь» и др. — в частности статьи акад. Мигдала, доктора физ.-мат. наук Китайгородского и других. Единственной тайной, однако, отнюдь не государственной, является связь между нежеланием видеть в печати критическую работу со стороны одного человека и телефонным звонком, имеющим почему-то силу государственного постановления.

      Ясно, что в таких условиях никакая научная дискуссия невозможна.

      Кстати сказать, моя работа выдержанна в корректном духе уважения к моим возможным оппонентам, что отмечалось еще работниками редакции.

      Отнюдь не все из утверждений противоположной стороны отрицаются в моей работе, я вовсе не сторонник каких-либо запрещений и, тем более, научных публикаций авторов, точку зрения которых я не разделяю — и об этом прямо сказано в моей брошюре.

      Я обращаюсь в высокие партийные инстанции с просьбой помочь устранить воздействия и влияния, которые не имеют никакого отношения к сути научной дискуссии и которые явно выходят за рамки принятых норм подготовки работ к публикации.

      Лебедев В.

      Ответ на заявление гласил, что вопросы издания — полностью прерогатива редакции и ни ЦК, ни кто иной в эти дела не вмешиваются.

      Предыстория этого дела такая. Летом 1980 года кто-то зазвал меня в дом к «выдающемся экстрасенсу» Владимиру Ивановичу Сафонову (в то время, как и теперь, любой экстрасенс — выдающийся). Ранее он был инженером домоуправления, а при выходе на пенсию открыл в себе недюженный талант. У себя дома перед гостями он расцвел всеми красками радуги, показывал фотографии своих пациентов, по которым он их всех до единого излечил, а некоторых даже воскресил. Заодно поведал, как он по ним же находил пропавшие ценности и трупы (видимо тех, кого не успел воскресить). Вскоре я писал договорную работу «Научные принципы и околонаучные мифы» и там, в разделе «Тайны экстрасенсорики» несколько иронично припомнил этот визит. Вот эти-то строки и послужили причиной большого волнения среди очень высокого начальства.

      То было время расцвета всякого подпольного оккультизма. Позже это время затмилось только во времена перестройки, когда шарлатанство вышло на широкий простор в лице прохиндея Кашпировского с его «установками» по телевидению и зарядкой воды психо-целебной энергией безумным Чумаком. А в начале 80-х годов официально бормотали о гранитной базе материализма, на которой стоит советская идеология, но в подполье у каждого партийного бонзы был свой тайный целитель. В народные низы проникали слухи о том, что даже дорогого Леонида Ильича пользует ассирийка, наследница вавилонских и персидских магов знойная Джуна Давиташвили. Она добралась, толковали, и до Райкина, продляет ему творческое долголетие. А Брежневу обещает и вовсе бессмертие.

      «Мой» Владимир Иванович Сафонов (умер недавно, в марте 2004 года) тоже пользовал высокое лицо — то был уже названный выше П.К. Романов, начальник Главлита страны. Иначе — главный цензор. Слово цензор в СССР не применялось. Все цензоры именовались «старшими редакторами», процедура прохождения через Главлит рукописей называлась экспертизой на предмет сохранения государственных тайн, в своем же кругу имела кличку «залитовать». Полное официальное название должности Романова — Начальник Главного управления по охране военных и государственных тайн в печати при Совете Министров СССР.

      Романов фигура очень примечательная. Родился он в 1913 году, в год 300-летия дома своих однофамильцев — Романовых. И затем поставил своего рода рекорд — с августа 1957 г. по 1986 г., возглавлял советскую цензуру. 30 лет в строю. Или, как шутили о книге царского, а потом советского военного дипломата генерала А.А. Игнатьева — «50 лет в струю». «Мой» Романов не только был цензором. Он, как пишет архивный источник, создал для ЦК параллельную КГБ систему аналитики и информирования вождей о подспудных течениях и брожениях мысли в советском обществе. Оно и понятно: ведь через его обширный цензурный комитет проходило множество рукописей, в том числе крамольного содержания. Сиди да анализируй.

      Вот что пишет этот архивный источник:

      «Главлит приобрел особую значимость, которую не утратил до последних дней своего существования. Анализ информационных справок для ЦК КПСС, которые стали практически основным направлением деятельности многочисленного аппарата Главлита и отличались особой информативностью и исчерпываемостью, свидетельствует о том, что именно в этот период Главлит превратился из заурядного «министерства контроля за…» в аналитический центр, конечным результатом которого было создание объемной картины, хотя и искаженной идеологическими догмами, общественной и интеллектуальной жизни страны. Таким образом, ЦК КПСС получав, наряду с информацией КГБ, весьма точное представление о происходящем в среде интеллигенции (в стране и за рубежом), имея возможность вовремя реагировать на происходящее и принимать решения, которые в свою очередь, приходилось реализовывать тому же Главлиту. И в этом решающую роль играл П.К.Романов, создавший особый стиль и требования в подготовке этих документов, которые можно смело назвать уникальным источником о культурной и духовной жизни «эпохи застоя»!»

      Вот к какому высокому лицу обратился обиженный мною Сафонов! Я потом получил точные сведения, что бывший инженер ЖЭКа, а ныне спаситель вождей Сафонов говорил главному цензору: «Павел Кириллович, наш инструмент — это наше состояние духа. Там таятся все мои целебные свойства. Этот Лебедев глумится над моими уникальными способностями целителя. Если вы не остановите вредную публикацию, я не могу гарантировать вашего здоровья. И даже, вы меня извините, …вашей жизни».

      Романов мог гарантировать Сафонову сохранение величия его духа. И, таким образом, сохранение своего здоровья и даже жизни. Романов снял трубку и приказал главному редактору А.А. Маринову: остановить книжонку производством! Но, робко возражали ему, текст рукописи одобрили в двух отделах ЦК, вторую верстку читал, делал пометки и одобрил лично зав. лекторской группой ЦК тов. Головко, на нее было шесть положительных рецензий, включая рецензии от академиков, личное добро академиков, лауреатов Нобелевской премии Басова и Прохорова, предисловие член-корр. АН CССР И.С. Шкловского. Книжка идет в серии подписных изданий, срывается план издательства.

      — Ничего не знаю, — рыкнул главный цензор. — Мне здоровье дороже. Остановить!

      Вся редакция стояла на ушах. До конца года оставалось четыре месяца и заменить выпуск было нечем. Стало быть, срыв плана. Выговоры. Лишений премий. И ничем не объяснить: звонок Романова к делу не пришьешь. Понадобились усилия всего издательства, чтобы хоть в ущербном виде, без главы об экстрасенсорных явлениях (мне пришлось заменить ее на не совсем подходящую для моей темы главу о черных дырах), и с опозданием на четыре месяца издать книгу. И напрасно искать в документах издательства объяснения происшедшему — телефонные звонки не сохраняются. Впрочем, как я потом узнал, кое-какие следы остались.

      Отраслевой редатор З.М. Каримова написала докладную записку на имя главного редактора Маринова, а тот отправил ее в ЦК. Она ее написала для того, чтобы объяснить, почему подписная книжка, которая была анонсирована для читателей августом 1981 года вышла в самом конце года, в декабре. В докладной записке были такие строки (сидя в ее кабинете я, с ее согласия, их переписал):

      «Когда рукопись т. Лебедева была сдана в типографию после подписания в печать, в Главную редакцию поступила рекомендация директивных органов о нецелесообразности публикации в научно-популярном издании материалов об экстрасенсорном восприятии. К сожалению, распоряжения о том, как и в какой мере можно было бы сохранить и опубликовать остальной материал, содержащийся в издании, было выдано редакции спустя почти полтора месяца».

      Среди редакционных работников эта история получила широкое хождение. В ходу была фраза «распутинщина». К тому же вскоре умер Брежнев. А до него Суслов. Застрелился зампредседателя КГБ Цвигун. Народ разболтался и рассказывал антисоветские анекдоты. И вот тогда-то, при новом генсеке Андропове, было решено: хватит. Пора навести дисциплину, пора прижучить шатающихся и болтающих, особенно среди «идеологических работников». Асфальтовый каток тронулся с места. Кто не спрятался, я не виноват.

КАЗЕННЫЙ ПОРЫВ К РЕВОЛЮЦИОННЫМ ИСТОКАМ

При Андропове, было решено: хватит праздношататься и болтать! Нужно срочно выводить страну из тупика. Конечно, о том, что страна в тупике, нигде официально не говорилось. Но в докладе нового генсека, посвященного 100-летию со дня смерти Маркса (14 марта 1983г.), имелись изумительные места.

В этом докладе Андропову удалось открыть нечто чрезвычайное. Он пошел на немыслимую ревизию советской идеологической доктрины — отказался от принятого и затверженного термина «развитой социализм», введенного под эгидой Брежнева. Выяснилось, что СССР еще в самом начале пути к настоящему социализму. Да, оказалось, что СССР только что вошел в длительный исторический период совершенствования социализма. Это поразило всех, кто имел маломальскую память и мог анализировать основные установки партии. Ведь получалось, что в 1961 году страна вступила в фазу «развернутого строительства коммунизма», а эта фаза уже выше всякого социализма и начинается после его построения. Но скоро, в 1966 году, новый генсек Брежнев, заменивший строителя коммунизма Хрущева, сообщил о достижении стадии развитого социализма.

И вот теперь, спустя еще 17 лет, народ вдруг узнает, что страна только-только приступила к совершенствованию того, что уже и так вполне развито и, стало быть, совершенно, а еще раньше было уже полностью построено и превзойдено второй ступенью (коммунизмом). Получалось, что время как бы двинулось вспять. По логике вещей, спустя какое-то время нужно было бы строить капитализм. Так оно на самом деле и случилось, но разве этого хотел бывший шеф КГБ, а в данный момент (в 1983г.) главный зодчий совершенствующегося социализма? Нет, прав был товарищ Сталин, периодически искореняя всяких умников да «аналитиков».

Такое открытие мог сделать только неофит, только генсек с незамутненным разными теориями сознанием. И то правда: его официальная биография загадочна и совсем не проясняет вопроса о его образовании. Я пытался вникнуть еще тогда, сразу после его кончины, и вынес следующее:

Слушал курс Рыбинского водного техникума, позже поступив в него и еще раньше закончив, в то же время учился в Петрозаводском университете, одновременно плавая по Волге на двух судах: на одном — капитаном, на другом — помощником штурвального матроса, успешно окончив тогда же Высшую партшколу в Москве. А затем и позже всюду — успешно справлялся, работал над собой и рос над другими.

Наш руководитель имеет как бы два состояния — либо отличное здоровье, либо никакого, о чем и говорит некролог. Но когда он не имеет здоровья, тогда он уже и не руководитель, который всегда имеет только отличное здоровье, которое идет на поправку. И выдвинут вместо такого, что только о нем и будут говорить. Потому что чем выше орган, тем полнее он выражает чаяния и нужды народа. Этот орган выдвигает наидостойнейшего, лучшего, который выражает чаяния не только полно, но даже с запасом. Еще и нужды нет, а он уже выражает.

Говорю об этом потому, что мне, в числе прочего, вменялся в вину интерес к личности нового генсека.

Только в новые времена стало известно, что многие годы агентура КГБ внедряла в массовое сознание, хотя это делалось для Запада – вот, мол, какой, неординарный человек нынче руководит! — образ Андропова-интеллектуала. Дескать, английский и немецкий знает, джазом увлекается. На самом деле он не окончил даже начальную школу и среди членов Политбюро имел самый низкий образовательный уровень – по достоверным сведениям, два класса. О его аскетическом образе жизни тоже слагали легенды. Не пил, не курил, не флиртовал, терпеть не мог в фильмах даже намеков на сексуальные сцены, никто не слышал от него анекдотов, он их тоже не терпел – почти как секс.

Причитавшуюся ему надбавку к жалованию за звание генерала армии полностью отдавал детским домам. В общем, любил детей, как Ленин.

Но еще больше он любил идеалы социализма. Готов был отдать за них жизнь. Настоящий Великий Инквизитор.

Не только образование, но даже происхождение Андропова было партийной и государственной тайной.

Сергей Семанов, историк, автор исследования “Андропов” (1995), пишет: “Помню, всех поразило тогда: его национальность никак не была обозначена. Никак. Это было неожиданно, ибо не только партийные верхи, но и космонавты без этой анкетной приметы перед народом еще не выступали. Ясно и то, что без ведома самого новоиспеченного Генсека такое было бы невозможно. С тех пор болтают разное, причисляют его и к грекам, и к евреям, и к северокавказцам, но это пока одни сплетни. Только узнав о его родителях и родне, можно будет что-то определенное установить. Но это — не сегодня и вряд ли даже завтра”.

Это “сегодня и завтра” наступило. Страшная тайна раскрыта. Андропов – этнический еврей по отцу (Владимир Либерман) и матери (Евгения Флекенштейн). Папа после революции сменил фамилию на Андропов, как будто предвидел последующий карьерный взлет сына.

Сам Андропов так говорил своему доверенному врачу, главному кардиологу страны Евгению Чазову: «Они пытаются найти хоть что-нибудь дискредитирующее меня. Копаются в моем прошлом. Недавно мои люди вышли в Ростове на одного человека, который ездил по Северному Кавказу — местам, где я родился и где жили мои родители, и собирал о них сведения. Мою мать, сироту, младенцем взял к себе в дом богатый купец, еврей. Так даже на этом хотели эти люди сыграть, распространяя слухи, что я скрываю свое истинное происхождение. Идет борьба, и вы должны спокойно относиться к разговорам. Но я постараюсь, чтобы эти ненужные сплетни прекратились».

Вот странно: почему папа-мама стали “чем-то дискредитирующим”? Вполне мог бы присоединиться к сонму революционеров-соплеменников. А еще лучше – нажимать на интернационализм, дескать, несть ни эллина, ни иудея. А он – “я постараюсь, чтобы эти ненужные сплетни прекратились».

Уже в этом видно очень сильное загнивание той” революционной идеи. Эта полная тупиковость советской истории и ее идеологии привела к любопытному феномену, который, как мне кажется, до сих пор не замечался.

Каждый новый генсек, приходя к власти, с некоторым внутренним ужасом убеждался в том, что страна находится в некоем прискорбном состоянии. Нет самых необходимых продуктов, зато есть чудовищная коррупция. Худо с экологией. Экономика дико отстает, в ней нет инноваций, а те, что есть, – по большей части краденые. Одним словом, заплутали. Прямо этого никогда не говорилось, но косвенно всегда. Это проявлялось в том, что новый руководитель начинал “критиковать прежнего и проводил тотальную чистку. Тут не было ни одного исключения. Это одна сторона полной потери ориентации. А вторая: раз заблудились, нужно выйти к тому месту, где оборвался верный путь. И уже не идти ложной дорогой, а, поправив направление и взяв теперь-то уж точный пеленг, идти к той точной цели, что была видна основоположнику. Уж он то все знал.

Десятилетия длилось сотворение невероятного культа Ленина, превращение любого его высказывания, любого тактического и технического письма, любой полемической заметки в некую вершину человеческой мысли, да что там – в божественное откровение, и оно, это сотворение, сыграло с последующими вождями дурную шутку. Сами-то они были неграмотными (даже Ельцин с Горбачевым не слишком), а ведь так про Ленина пишут не кто-нибудь, а ученые! Доктора наук! Академики! Причем всех направлений. Не только философы да историки – этим то можно было и не слишком верить. Но – физики! Математики! Не говоря уж об экономистах. Все, все пишут с искренним восхищением: такого-де гения еще мир не видел.

Посему всякий новый генсек, учинив разгром своих предшественников, тут же припадал к чистому роднику бессмертных ленинских идей. Получались забавные лакуны: Ленин, – а потом сразу Хрущев. Мимо Сталина, который извратил ленинизм и наломал дров. Потом сразу верный ленинец Брежнев, а Хрущев с его волюнтаризмом сразу в беспросветной лакуне. Да и Сталина ведь не восстановили.

Андропов также похерил Брежнева (и прочих). Он начал делать это еще при жизни Брежнева, снимая глушение с западных радиопередач, которые в это время разоблачали брежневскую семейку или читали сатиру Виктора Голявкина “Юбилейная речь” из “Авроры” за декабрь 1981 года.

Последним таким новатором, ведущим прямое родство от Ленина, стал Горбачев. Все они равно коленопреклоненно припадали к живительным ленинским истокам. Восстанавливали ленинские нормы. Продолжали славные традиции Октября. Пели: “Есть у революции начало, нет у революции конца”. Именно оттуда, от первого верстового столба, мы пойдем верной дорогой. И снова шли в какую-то совершенно неведомую им чащобу. Это бродяжничество продолжалось 70 лет, почти в два раза дольше, чем у Моисея. Пока не просветлело в умах самих высших партайгеноссе и они как бы внутренне воскликнули: а вдруг этот Ленин никакой не гений? А просто властолюбивый революционер? Да и его крестный отец Маркс – вдруг и он вовсе не пророк и провидец будущего, а фанатик своей идефикс? Вот тогда и рухнул СССР.

Но вернемся к временам Андропова.

Евгений Чазов сообщает об откровениях Андропова:

«Главное, мы должны быть сильными. А это во многом зависит от состояния экономики. А она, в свою очередь, определяется людьми. К сожалению, человеческое сознание более инертно, чем прогресс общества. Мышление человека не доросло до сознания, что нужно трудиться для всех. Мы создали собственность для всех, а каждый хочет получить из этой собственности только свою выгоду и прибыль.

Вы не понимаете, что расшатать любой строй, особенно там, где полно скрытых пружин для недовольства, когда тлеет национализм, очень легко. Диссиденты — это враги нашего строя, только прикрывающиеся демагогией. Печатное слово — это ведь оружие, причем сильное оружие, которое может разрушать. И нам надо защищаться».

Я нередко слышал от него эту фразу: «Революция, которая не может защищаться, погибнет». И он сознательно боролся с диссидентским движением”.

Первый этап возвращения к ленинским нормам прошел успешно.

Андропов провел крупнейшую с 30-х годов ротацию партийных кадров и учинил показательное избиение на верхах коммунистической власти — в аппарате ЦК и в Совете министров: он бросил на низовку больше трети высокопоставленных чиновников, 18 союзных министров, а из 150 областных партийных бонз уволил 47, то есть, тоже треть.

Потом Пленум вывел из ЦК КПСС бывшего министра МВД Николая Щелокова и первого секретаря Краснодарского крайкома Сергея Медунова «за допущенные ошибки в работе». Щелокова выгнали из партии и лишили всех наград. Осенью 1984 года он вместе с женой застрелились. Был отстранен от должности его зам, зять Брежнева Чурбанов, покончили с собой министр МВД Узбекистана Эргашев и его зам Давыдов (двумя выстрелами в висок, а?), уже произвели обыск у бывшего секретаря Президиума Верховного Совета Георгадзе. Добрались даже до кормушки — был расстрелян директор Елисеевского гастронома Соколов, поставлявший продукты “с черного крыльца” всяким партийным бонзам, неприятных Андропову.

Народ ликовал: вот так-то, будут знать эти начальнички. Но быстро добрались и до народа. Уже лежа в клинике, Андропов написал большое как бы философское стихотворение, в котором читаем такие строки:

Да будь ты хоть стократ Сократ,
Чтоб думать, надо сесть на зад.

Вот автор бессмертных строк, сидя на заду, а потом и лежа, будучи подключенным к искусственной почке, придумал хватать всех праздношатающихся по баням, магазинам и кино в рабочее время и применять к ним административные меры, чтобы они на рабочем месте “длительно совершенствовали социализм”.

Сергей Хоружий, математик, философ, богослов, переводчик

Это было его первым крупным общественным свершением.

Мы тогда каждую неделю ходили в Кадашевские бани – там у нас был своего рода клуб. Два часа в отличных условиях, несколько помещений, холодильник, телевизор, спорткомната, бассейн, телефон. И это всего по 2 рубля с участника! Народ подобрался отменный: известный философ Лев Баженов, доктор физ-мат наук и лучший знаток русской философии начала ХХ века Сергей Хоружий (он был переводчиком и автором комментариев к “Улиссу” Джойса”), владелец самой крупной в Москве философской библиотеки Сергей Половинкин, редактор журнала “Московская патриархия” Женя Полищук, геофизик Саша Земцов и еще несколько отменных знатоков. В гости приходили внук Флоренского Павел, композитор Вячеслав Артемов, миллионер из Германии, владелец фабрики сканирующих устройств Курт Миттельфельнер…- сейчас всех не упомнишь. Я там был своего рода политическим комментатором и информатором. В 10 утра, по прибытии, все сидели в простынях, как в тогах в римском сенате. Так, Валерий, сообщай, что нового в мире и к чему все это клонится?”

Сергей Половинкин, философ

Во время одного из таких заседаний к нам тоже ввалились милиционеры. Почему в рабочее время в бане? Так у всех же нет жесткого расписания. Сейчас нет занятий. Или свободный (так наз. библиотечный) день. Показываем свои пропуска, удостоверения личности. “А-а—а-а… Ну, ваше счастье”. Да, а вот многим начальничкам от таких набегов не поздоровилось.

Вторым свершением Андропова стало такое: для укрепления идеологических основ социализма он решил провести ряд политических процессов над теми, кто должен был бы по долгу службы крепить идейные ряды, а вместо этого умничал. Готовились именно показательные процессы. Они уже начались – для начала с диссидентов. Крупных-то уже не было Солженицына, Галича, Буковского давно выслали, Сахарова сослали в Горький. Генерала Григоренко засадили в сумасшедший дом, Чалидзе, Жорес Медведев, Турчин и еще несколько диссидентов эмигрировали. Впрочем, эмиграция была мечтой и основной целью большинства правозащитников-отказников.

Да и поменьше рангом посадили – Щаранского, Шихановича, Кронида Любарского, Великанову (троих последних – за “Хронику текущих событий”), ну еще Сергея Ковалева, еще скольких-то.

Вся эта вакханалия глупости, которую проводил Андропов еще будучи главой КГБ, говорит о его недалеком государственном уме. Он не мог сообразить, что все диссиденты, вместе взятые, не составляют и миллиардной доли опасности для страны (точнее, режима) по сравнению с ее нелепым экономическим устройством, с ее фатальным членением по национальным республикам и амбициями местных “первых парней”, разорвавших страну на 15 частей, по сравнению с тратами всех сил на “оборону” и помощь “социалистическим” странам Африки, Азии и Латинской Америки. Опасность диссидентов была пренебрежимо малой даже по сравнению с работой западных радиостанций. Да и что это за такая деятельность этих диссидентов? Выпуск Хроники текущих событий”, в которых просто перечислялись имена посаженных, фамилии

Федор Бурлацкий, спичрайтер при многих генсеках:

“Меня часто спрашивали, стал ли бы Андропов, если бы ему довелось прожить дольше, реформатором и провозвестником нового мышления? Трудно ответить на этот вопрос. Но одно очевидно: всей своей биографией, складом ума, системой ценностей он мало был подготовлен для этой роли”.

Владимир Крючков, последующий глава КГБ: “Страна хотя и медленно, но верно катилась под гору. Не все, надо сказать, делалось так уж плохо, но, тем не менее, самая верхняя часть государственной пирамиды была парализована”.

Член политбюро, первый секретарь Московского горкома В.В. Гришин:

“Восстановлена система «активистов», «информаторов», а проще, доносчиков в коллективах предприятий, учреждений, по месту жительства. Опять началось прослушивание телефонных разговоров, как местных, так и междугородних.

Прослушивались не только телефоны. С помощью техники КГБ знал все, что говорилось на квартирах и дачах членов руководства партии и правительства. Как-то в личном разговоре Ю.В. Андропов сказал: «У меня на прослушивании телефонных и просто разговоров сидят молодые девчата. Им очень трудно иногда слушать то, о чем говорят и что делается в домах людей. Ведь прослушивание ведется круглосуточно…».

Общее мнение всех, кто сам тогда вершил политику или был близок к вождям: никакой программы экономических реформ у Андропова не было. Ну, разве что… Андропов не скрывал своего намерения вернуться к “позитивным идеям” Сталина. В ЦК готовили постановление о реабилитации «вождя народов», предполагалось, в частности, переименовать Волгоград в Сталинград. Казенные юристы начинали поговаривать о введении уголовной ответственности за прогулы и даже опоздание на работу. Ну, а дальше – тоже испытанный способ поднятия экономики и уровня жизни трудящихся – ГУЛАГ.

В общем, не случайно Андропов остался в народной памяти в таких анекдотах:

  • Умер Брежнев. На Политбюро обсуждается новая кандидатура на пост великого вождя всех народов. Предлагается кандидатура Андропова. Входит Андропов. С автоматом.
    — Руки вверх. Одну опустить. Единогласно.
  • — Какую поэзию любит Андропов?
    — Пушкина за его слова: «Души прекрасные порывы!»
  • — Какую музыку любит Андропов?
    — Камерную.
  • Андропову дали Нобелевскую премию по физике — он доказал, что стук распространяется быстрее, чем звук.
  • В СССР и Польше стали популярны два новых танца — ярузелька и андрополька. Исполняя первую, руки держат по швам, вторую — за спиной.

Убедившись, что 15 лет нелепых преследований не оздоровили ни экономику, ни идеологию, Андропов пришел к выводу о широком охвате трудящихся. И был дан приказ о тралении по всему фронту.

Меня это коснулось так. Где-то в 1982 году заехал к сестре Тане, а там небольшой сбор. Оказалось – Владимир Альбрехт рассказывает, как себя вести на допросах. То был собранный им коллективный опыт. Я краем уха послушал, да и пошел на кухню. Эти рассказы были изданы в виде маленькой брошюрки в парижском издательстве “А-Я”. Больше всего мне там понравился эпиграф:

“Следователь: Откуда у вас Евангелие?
— От Матфея».

Потом Альбрехт вдруг мне позвонил (номер у кого-то взял) и спросил, нет ли у меня эпоксидного клея. Есть. Приехал – на другой конец Москвы. Обозрел мою библиотеку. Отбыл с клеем. Говорю об этом потому, что (по его словам) ему на допросах предлагали дать на меня показания (какие книги, мол, видел), но он как партизан ничего не сказал. Так ли, нет – я лично не знаю.

Через примерно полгода услышал, что он арестован (зимой 1982 или весной 1983 года)– за вот такие лекции, как быть свидетелем. Через еще пару месяцев я получаю повестку к следователю Воробьеву. Зачем – не сказано. Получил я ее по почте, без расписки, стало быть, мог и не получить. Не иду. Вторая повестка. Не иду. Потом настало затишье. Летом 1983 года один мой знакомый, Алексей Ковалев, который в то время был начальником телеателье, сказал, что меня хотела бы видеть Вера Телефонникова – вот такая у нее была редкая фамилия, и заведовала она Тушинским телефонным узлом. То есть, как раз в соответствии с фамилией. Я не так давно ставил телефон, отблагодарил ее за скорость натурой (конфеты, косметика, коньяк, в общем — пустяки). Но больше, может быть, она расположилась из-за того, что ей тогда куда-то нужно было срочно, в разные места, я ее повозил. В дороге, как всегда, шутковал. Помню, ей особенно понравились такие шутки:

  • “Иван Грозный приглашает сына своего Ивана на посошок”.
  • “Я бы хотел сказать очень мало — о многом и ничего — обо всем. Но то, о чем я хотел сказать, здесь говорить не время и не место. Поэтому я больше ничего не скажу”.
  • “Некрасов о русском мастеровом: «Вынесет все!..»
  • “Последствия всеобщей грамотности: все пишут друг на друга”.
  • “Вчера мне рассказали массу анекдотов с матом. Анекдоты забыл, мат запомнил”.
  • “Все поражает человека, впервые попавшего на русский север, но более всего то, как он туда попал?!”

Вышли в коридор. “Валерий, — говорит она тихо, — ваш телефон “на красных”. Больше ничего сказать не могу, извините».

Знающие люди объяснили: поставлен на прослушивание. Ну, не страшно. Я всегда исходил из этого, так что ничего не изменилось.

Потом – как ни приду домой, так у подъезда стоит газик-козел, а в нем 4 обалдуя. С утра до ночи. Недели две стоял. Сразу после получения “на красных” вывез весь самиздат из дома. Очень вовремя. Еще через пару дней, вернувшись с дачи, мы обнаружили, что дома был негласный (тайный) обыск (это когда дома никого нет и без всяких протоколов). Какие-то вещи переставлены, какие-то – сдвинуты. Мой сосед по площадке Анатолий тоже изумлялся. Говорит, все дома немного не так. Особенно среди носильных вещей. Подушки не так лежат. И ничего не пропало. Долго он недоумевал. Я спрашиваю:
— За границу не собираешься? (Он был певцом, тенор — солист Ансамбля песни-пляски Московского военного округа).
— Да, — отвечает, — часть ансамбля премируют гастрольной поездкой в Афганистан. (Платили сертификатами для отоваривания в “Березке”).
— Ну, тогда понятно. С обыском тебя, Толик!
— Не может быть!!
— Ну как же, очень даже может. Проверяли, нет ли незаконной валюты, наркотиков и вообще книги там всякие. В Афганистане война, сам понимаешь, туда нельзя посылать кого попало.

Он мгновенно успокоился. Счастливо заулыбался:
— А, тогда пусть. У меня ничего такого нет.

Вот так, в знак повышения производительности, нам и сделали досмотр напару. То ли ему под моей маркой, то ли мне. Чтобы два раза не ездить.

В августе 1983 (без телефонного звонка) вдруг приезжает жена нашего знакомого Михаила Филиппова — Галя, красавица, умница, литературная барышня. Миша тоже молодой, отлично воспитанный, общительный и симпатичный был армейским капитаном, хотя и закончил нечто гражданское электронное. Обоим не было и 30-ти. [История нашего знакомства такова. Летом 1980 мы вступили в жилищно-строительный кооператив в Чертаново, я был там секретарём правления, а Марине предложили поработать бухгалтером. Пока он строился, через год удалось получить квартиру в другом, уже готовом, ближе к друзьям и родителям — в Строгино. Миша Филиппов заменил меня на посту секретаря кооператива. Марина продолжала работать бухгалтером. Миша был «бесквартирным офицером» и поэтому приезжал к нам домой по разным кооперативным делам. В армии он служил на ЭВМ, да не где-нибудь, а в штабе противовоздушной обороны в Перхушково.] И вот Галя рассказывает, плача, что Мишу вызывали на Лубянку и там заставили подписать бумагу, что он брал у нас такие-то и такие книги. Просила его простить, ему угрожали Сибирью и вообще обещали стереть в лагерную пыль, если не подпишет. На следующий день (по ее словам) поехал опять в органы и отказался от своих показаний. Как водится, у Миши взяли «подписку о неразглашении», но они всё-таки решили нас предупредить. Мы ее успокаивали, как могли.

Тогда я сильно недооценил опасность. Да и не знал, что Марина давала какие-то книги. Я – к ней: какие? Такие-то (Авторханов “Технология власти”, Солженицын “Ленин в Цюрихе”, Аллилуева “20 писем другу”, Валентинов “Мои встречи с Лениным”, Фишер “Жизнь Ленина”, и еще один сборник Минувшее”). Они – все на месте, он быстро вернул. Ну, думаю, раз книги на месте, то у них нет никаких доказательств. Кто мог тогда знать, что доказательств и не надо. Достаточно показаний Миши. Хотя какие-то следы у Миши нашли: в его столе лежал экземпляр ксерокопии «там-издатской» книги Лидии Чуковской «Записки об Анне Ахматовой». Было и еще кое-что из «моих» книг. Ксерокопия! Да это ж тогда было чудо, сам аппарат ксерокс мало кто видел и даже мало кто о нем слышал. То была большая государственная тайна. Сергей Половинкин тогда пошутил: филоксера — это любитель ксеры.

Кто делал копии? — рыкают на него. А чего спрашивать – дело очевидное: Мишин брат-близнец заведовал в том самом штабе множительной техникой. С ним сразу обошлись круто: свой ведь, первую форму допуска имеет, а таким гадом оказался. Так взяли в оборот, что парень повесился.

Мы тогда не знали об этой трагедии: Галя просила не звонить ради их безопасности. Больше мы не встречались. Позже через третьих лиц узнали: «органам» стало известно о поезке Гали к нам, Мишу разжаловали и сослали в какой-то среднеазиатский гарнизон, Галя поехала с ним…

Через пару дней мне предложили вдруг горячую путевку в Железноводск, куда я через день и отбыл. Вернулся: кто-нибудь звонил? Нет. Никуда не вызывали? Нет. Начались занятия, текучка буден. Вдруг, думаю, забыли? Или отказ Миши от показаний сработал. Или пустяком им показалось. Андропов с его революционными идеями обновления общества к этому времени умер. Не до нас, мол. Но нет, очень даже оказалось до нас. Правда, в сильно ослабленном виде. Да, идея Андропова провести ряд показательных процессов и завершить идеологическую чистку путем крупных посадок была остановлена. Пришел ему на смену нежилец эмфиземный Констанин Устинович Черненко, подписывавший бумаги К.У. Чер. Отсюда его прозвище кучер”. Посему это слово вдруг стали изымать из публикаций и телепередач, заменяя на “извозчик”, “ямщик”, одним словом, “водитель кобылы”. Этот вернулся к брежневскому застойному “бережному отношению к партийным кадрам”. Больше никаких увольнений и бросков на низовку. Не для того, понимаешь, боролись за власть. Но я-то к таковым не относился. Материал был собран, ему нужно было дать ход. Не до суда, как планировалось при Андропове, а так, для острастки. Впрочем, все будет зависеть от того, как поведет себя этот доцент. Полезет в бутылку — можно и посадить.

В начале марта 1984 года меня вызвали в партком, и там парторг д. ф. н. Красников довольно буднично и без всякого напряжения в голосе сказал, что к ним “из компетентных органов” (из каких – не сообщил) поступил запрос взять у меня объяснение о моих контактах с неким Михаилом Филипповым.

Я, конечно, сразу понял, в чем дело. Сел, сочинил, стараясь подать Мишу как совершенно далекого от всякой политики, да и от моих интересов человека, и вообще всячески отводил тему от “там-издата”. Принес бумагу в партком. Привожу это объяснение.

В ПАРТИЙНУЮ КОМИССИЮ МФТИ

Михаил Филиппов стал приходить к нам домой, начиная с весны 1981 г. До этого момента я был секретарем кооператива «Рига», но затем перешел в другой кооператив, который раньше заселялся, а Филиппов был избран на мое место секретарем. Моя жена Марина продолжала работать в прежнем кооперативе «Рига» главным бухгалтером. По роду деятельности Филиппов иногда нуждался в деловых контактах с бухгалтером по поводу оформления многочисленных бумаг «Риги».

У меня не было ни малейшей психологической или интеллектуальной потребности в общении с Филипповым. Между нами лежал большой возрастной барьер примерно в двадцать лет, тем более что круг его интересов, как я это понял по отдельным репликам, мне был совершенно не интересен — он увлекался карате, упражнениями системы йога, экстрасенсами. Те краткие беседы с ним, что имели место, как раз носили характер ответа, почему я не считаю деятельность экстрасенсов научной.

По словам своей жены, я узнал, что их контакты несколько вышли за пределы чисто деловых и Филиппов иногда просит почитать книги из нашей библиотеки — на тему об индийской философии и русской истории. Я был не очень доволен этим, так бывает, что мои тщательно подобранные книги мне иногда внезапно требуются для получения той или иной справки для проведения лекции или научной работы, однако, получив заверения от жены, что он очень аккуратно книги возвращает, я все же не запретил этого.

Позже жена Филиппова сказала, что ее мужа вызывали в какой-то особый отдел и под нажимом потребовали подтвердить, что он взял у меня книгу воспоминаний о Ленине.

Я сначала не очень понял, о чем идет речь. Дело в том, что у меня имеется несколько книг, изданных в СССР в 20-30 годах, которые сейчас являются библиографической редкостью, в том числе произведения В. И. Ленина, изданные в начале 30-х годов и воспоминания о нем, — в частности, «Три покушения на В.И. Ленина” Бонч-Бруевича, изд. «Федерация» 1930 г. Однако книга эта оказалась на месте, да и вообще из нашего разговора выяснилось, что речь идет о книге, изданной за рубежом.

Далее из ее сбивчивого рассказа я понял, что у Филиппова этой книги не было, а что он только говорил о ней, а кто-то об этом написал, и вот теперь его начальство расследует, так ли это. Затем она сказала, что Михаил пришел домой в большом расстройстве, а на следующий день пошел туда, куда его вызывали, и отказался от своих показаний. После этого, извиняясь за доставленное беспокойство, она ушла.

Я буквально на следующий день уехал в санаторий, попросив Марину выяснять у Филиппова об этой истории. Вернувшись из отпуска, я узнал, что ни Филиппов, ни его жена больше не звонили, что их, видимо, не было в Москве, затем тут же уехал на школу молодых ученых в Красновидово. Никакие официальные власти меня никуда не вызывали, я себя ни в чем виновным не чувствовал и вообще забыл об этой истории.

И вот теперь, спустя семь месяцев, она всплывает вновь уже как «факт» в материалах, присланных его военной организацией как “доказательство, будто я “разлагал офицера”. Любопытно, что, как мне официально сообщили, этот материал сначала был послан в МИФИ – такова степень их осведомленности.

Александр Огурцов, философ

/>

Андропов умер 9 февраля 1984 года при подключении аппарата искусственной почки. Но судеб к тому времени им было поломано не меряно. Кое-кого зацепило и в моем окружении. Был исключен из партии Саня Огурцов – большой умница и знаток философии науки (он сейчас в Институте философии). В райкоме в их внутреннем киоске накупил кучу дефицитных книг и журналы “Америка” и “Англия”. Так с пачкой подмышкой и вошел на бюро.

— Ответьте, почему вы грубо нарушали партийную этику?

— Как я ее нарушал?

— Вы обсуждали болезнь Андропова (он к тому времени еще был жив) и рассуждали на тему, кто его мог бы заменить.

-В этом нет никакого нарушения.

— Ну, знаете ли! Мы вам вынуждены отказать в вашей апелляции.

— Идите вы на хер!

(Не верят своим ушам)

— Как!? Что вы сказали!? Повторите!!

— ИДИТЕ ВЫ ВСЕ НА ХЕР!!!

И вышел, хлопнув дверью. Уж не знаю, как его не посадили за хулиганство или даже за бандитизм. Вид у него был всегда…ну, как у Василия Блаженного. Какой-то отрешенный и как бы неземной. Волосы растрепаны, борода всклокочена, взор горний. Прозвучавшее было настолько невероятным, что, видимо, решили, будто он сошел с ума. Саня тогда работал в Институте истории естествознания и техники, так его даже не уволили.

Юлий Шрейдер

Юлия Шрейдера (ныне покойного), кандидата физматнаук и доктора философии, видного специалиста по информатике тоже исключили – за то, что он принял католичество. Это особенно бесило: надо же, еврей, да еще и католик! Ладно бы иудаист или православный, а то – еврей-католик! Выкинули без разговоров. Он и апелляцию не подавал. Понимал бесполезно. Но главное – с работы (в ВИНИТИ) не уволили, только сняли с заведования сектором. Стал он с течением короткого времени главой московской католической общины, в этом качестве был принят папой Иоанном Павлом Вторым, пытался припасть к туфле, но тот не дал, ограничившись целованием руки. В последние годы (он умер в 1998 г.) был профессором Католического колледжа им. Фомы Аквинского. А тогда, как мне казалось, не слишком огорчался. Помню, на одной конференции в Болшево на вечернем ужине стал читать стихи Пушкина (любил он это дело и сам их писал), Но вдруг на каком-то месте забыл. Неловкая пауза. Я выручаю:
— Юлий, дальше давай своими словами. Под общий смех он проскочил застрявшую строчку и лихо закончил:

Не верил он любви, свободе;
На жизнь насмешливо глядел
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.

С ними было проще: они не преподавали. Стало быть, не разлагали молодежь, не сеяли ядовитые зерна неверия в прогрессивность самого лучшего в мире строя. А эти семена давно дали всходы, которые колосились везде. Раз в месяц нас собирали на лекции по повышению квалификации в здании ВПШ. Там, для пущего привлечения, всегда продавали журналы “Америка” и “Англия”. Картина: на трибуне лектор ЦК, долдонящий о преимуществах социализма и о том, как весь мир все шире переходит в его лагерь, а все 400 человек склонились над журналами и читают их. Особенно красив был пейзаж с балкона.

Как-то сидим на этих “политзанятиях”, докладывает известный экономист и эколог (впрочем, этого слова тогда не употребляли) Анучин В.А., автор книги “Основы природопользования”. Вот это был перформанс! Первый и последний раз. Он говорил очень эмоционально.

— Понастроили гидростанций на Волге. Каскад, видите ли! А ведь произошло затопление огромных площадей – половина Франции. Разве можно строить плотины на равнинных реках? Это же преступление! Красная рыба не может пройти из Каспия на нерест, наши потери (цифры). Шахты в подмосковных угольных бассейнах и даже Донбассе стали затапливаться (цифры потерь). Так что эта якобы самая дешевая и бесплатная электроэнергия обходится нам дороже самой дорогой (цифры). Мы потеряли половину заливных лугов! Наши потери в животноводстве (цифры и цифры). Коровы снизили удои. Буренка – она же политически неграмотная. И просто неграмотная. Она ведь не читает постановления партии и правительства про заботу о крупном рогатом скоте и повышение своей удойности. Ну, неблагодарная скотина, что с нее возьмешь!

Председательствовал какой-то партийный чин из горкома (кажется, завотделом науки) с неприличной фамилией Малофеев. Он сделал вид, что у него схватило живот, и быстро вышел. Анучин проводил его ухмылкой.

— Не бойтесь. Я веду занятия в ЦК и в Совмине. Я там еще и не такое им говорю.

Не знаю, чем закончилось для Анучина это феноменальное выступление.

А надо мной сгущались тучи. В партком вызвали нашего преподавателя Куфтырева: “Дайте показания на Лебедева”. Он: Ничего, кроме хорошего, написать не могу. Пишите. Написал. Потом – Сергея Половинкина. Тот же результат. Требование не разглашать сам факт вызова. Они мне ВСЕ тут же сообщили. В общем, многих вызывали. Инициатором всего действа был не партком. Он сам получал указания из Мытищинского горкома (наш институт формально был по партийной линии приписан к нему). Впрочем, один вызванный таки дал “нужные показания”. То был N. (его хорошо знают в философском мире, посему не буду называть имени — не хочу, чтобы он как-то пострадал, хотя бы потому, что писал он не добровольно, а под диктовку «органистов»). У нас на кафедре служил на полставки. Вот он своей рукой написал: “Лебедев чернил советскую действительность, обсуждал, кто будет генсеком в случае смерти Андропова, обменивался какими-то книгами с завкафедрой Юрием Ивановичем Семеновым. Мне они не доверяли, поэтому книги не показывали. Одобрял вторжение американцев на Гренаду в 1983 году”.

Закавычиваю, потому что это выписка из моего личного дела. Забавно, что врал ведь. Или, как он потом оправдывался, писал то, что ему диктовали. Ни про Гренаду не говорили, ни Андропова мы с ним не обсуждали. Тем более, со студентами. Даже действительность не чернил, такую действительность можно было только обелить. Книгами обменивались вполне легальными (но не с ним), а когда «там-сам-издатскими» – того никто не видел.

В 1990 году в КГБ и в ЦК вдруг настала какая-то слабина: официально сообщили, что каждый может ознакомиться с материалами, каковые имеются на него в архивах ЦК. Я тут же пошел, и мне дали мою толстую папку. Только в этой комнате. Фотографировать было нельзя, только делать выписки. Я и сделал. Вот там я и прочитал показания N, которого мой товарищ Мурад Ахундов назвал “N из отдела кадров” (используя созвучие фамилии со словами «отдела кадров»). Хотя мне еще раньше его фамилию рассекретили в ЦК. Уж не знаю почему. Может быть, потому, что он не сам прибежал с доносом, а ждал вызова. Тогда же, в 1990 году, я встретил этого N в Институте философии и дал ему “при народе” по морде. Он тут же уволился, а директор В.С. Степин его не удерживал. Стал этот N профессором Академии общественных наук при ЦК КПСС, а сейчас он кто? О! Он — зам. зав. по научно–исследовательской работе кафедры философии Российской академии управления.. Стало быть, философское просвещение государственной службы в надежных руках.

Кстати сказать, около двух месяцев назад я сделал запрос в Мосархив, куда перемещены все документы ЦК. Вот главное из моего письма:

Date: Wed, 27 Jul 2005 08:13:55
Директору Центрального архива общественно-политической истории Москвы Никаноровой В.В.

Уважаемая Валентина Вячеславовна,
Мое имя – Валерий Петрович Лебедев. Я издатель и редактор альманаха “Лебедь”, выходящего уже около 9 лет (www.lebed.com).
Сейчас я пишу небольшую работу, в которой будет часть, связанная с моей биографией. В частности, краткая история исключения из КПСС и лишения профессиональной работы философа в апреле 1984 года и дальнейшего прохождения дела. Оно, как мне кажется, представляет интерес.
Мне хотелось бы иметь доступ к моему “персональному делу”. Я видел и читал его в 1990 году, когда появилось разрешение знакомиться с такого рода документами .
Есть ли возможность поработать с делом у вас в библиотеке архива в течение одного дня (и что для этого нужно)?
Если есть необходимость, я могу вам позвонить по указанному на вашем сайте тел. 678-12-87.
Прилагаю любопытный документ (его фото), который, возможно, поможет определить нахождение папки с делом.
С уважением – В. Лебедев

Так вот – не только не было разрешения, но не было никакого ответа вообще. Судите сами о продвижении всяческих прав и свобод. Да и трудно ожидать иного, если научной работой на кафедре управления ведает N.

В марте 1984 года меня вызвали в горком. В кабинете сидели двое. Один назвался именем-отчеством, — (скорее всего вымышленным), чем-то вроде Станислава Борисовича – ни фамилии, ни должности. Второй вообще не представился. Первый, как потом выяснилось, был начальником КГБ Мытищ. Второй, как видно, – за компанию. На мой вопрос о фамилиях собеседников” “Станислав Борисович” ответствовал, что это не имеет никакого отношения к делу, а имеет исключительно лишь то, откуда я взял книги, о которых сообщил компетентным органом” капитан Михаил Филиппов.

Я уже продумывал, что и как отвечать на этот вопрос. Тогда в ходу была расхожая версия: дал почитать такой-то. А этот “такой-то” уже умер. Или – эмигрировал. Выходило хорошо: вроде и искренен, на вопросы отвечаешь и никого не закладываешь. Уловка эта давно была известна “органам”. Не только это меня останавливало. Были просто технические трудности: нужно было подыскать такого фигуранта, которые бы умер или эмигрировал в зазоре между августом 1983 года и мартом 1984 (в эти годы эмиграция, фактически, прекратилась). У меня таких знакомых не было. Но не это главное. Главное: — ссылка на “кого-то” не была выходом из положения. Ладно, “такой-то” уехал. Или, не дай Бог, умер. А книги где? Тогда же и отдали “такому-то”? Ладно, кому еще давали читать, кроме Филиппова? Больше никому? Тэк-с. Хватит и одного. Тут вот ведь какая шутка: по его показаниям, книги давала читать ваша жена. Стало быть, вот вам и распространение антисоветской литературы. Статья 190, три года лагерей. Не угодно ли? И вам столько же за хранение.

Получалось, признание в получении этих книг делало ситуацию гораздо хуже: не только я мог бы пострадать, но и Марина. Причем – весьма сильно. Посему я принял решение согласно старой зэковской русской традиции: полная несознанка. Никаких “этих книг” у меня не было. Что-то где-то о некоторых из них слышал. Где – не помню. Кажется, случайно по радио. Крутил ручку приемника, искал станции – вдруг говорят. Неинтересно. Пропустил мимо ушей. Самое-то главное: книги у Филиппова не изъяты. Стало быть – улик нет.

Валерий Лебедев с дочкой Женей и собакой Дусей, весна 1984 год

Потом я прикидывал, были ли лучшие способы защиты? Вот мог быть такой, красивый. “Да, я читал книги. А как вы полагаете, философ не должен читать и быть в курсе событий? Ладно, судите за чтение книг. Где брал? Вопрос неэтичный, отвечать на него не буду”. Да, романтично. Но – сразу же останавливало все то же соображение: Марину тоже привлекут. И могут дать даже больше — за создание антисоветской организации (двое ведь) – это уже 70-я статья, 7 лет лагерей и 5 по рогам. А у нас дочь, которой нет и двух лет. Старые родители. Нет, лучше не умничать. По народному, по старинному: знать ничего не знаю, ведать не ведаю.

Вот в таком духе и повел разговор. Станислав Борисович” все про одно: откуда у вас эти книги?

— Никаких “этих книг” у меня не было.

— А показания Филиппова?

— Не знаю, откуда он это придумал, может быть, на него оказывали давление? К тому же показаний одного свидетеля мало. Нужно хотя бы двоих.

— Это вы, товарищ Лебедев, не беспокойтесь. Если понадобится, мы вам хоть десятерых свидетелей представим (это было сказано дословно).

— Ну, если так, то тогда любые мои слова бесполезны. Десять ваших свидетелей всегда могут мои слова опровергнуть.

— Верно понимаете свое положение. Скажите-ка нам, почему у вас столько сомнительных знакомых?

— Каких это?

— Да вот (смотрит в свою папку) – некий Альбрехт, арестованный за распространение антисоветских измышлений.

— Я его не знаю. Видел один раз случайно.

— Где?

— В какой-то компании, не помню уж какой.

— А он говорит, что вас знает. Дома у вас был.

— Вполне возможно. Не помню. Меня знают многие тысячи людей – я же четверть века веду занятия и читаю лекции в домах ученых.

— У вас часто бывал Филиппов. Вы при нем не раз заводили антисоветские разговоры.

— Филиппов бывал совсем не часто. За все время, может быть, раза три-четыре. И всегда только по делам кооператива. Никаких антисоветских разговоров я с ним не заводил. И вообще я хотел бы увидеть его показания.

— А я вам зачитаю. Слушайте: “Бывая в доме у Лебедева, я убедился, что он отрицательно относится к советской власти. Лебедев не одобряет политику партии. Он глумится над решениями партийных органов. Когда его жена Марина давала мне книги, он всегда меня предупреждал: если кто увидит книги, скажи, нашел в парке на скамеечке”. Так что у нас есть достаточно оснований привлечь вас к уголовной ответственности. Кстати, почему вы не являлись на допросы по повесткам, как раз по делу этого Альбрехта?

— Никаких повесток не получал. А что касается показаний Филиппова. Вы же смотрите: он говорит, что книги давала моя жена, а наставление про скамеечку почему-то давал я. Наверное, я бы при этом мог сам и книги давать. А то как-то странно получается: жена выдает книги, а я стою рядом и инструктирую. Никто таких книг не давал, так как у нас их никогда не было. (Забегая вперед, сообщу тут, что вот эта формула “он всегда меня предупреждал: если кто увидит, скажи, нашел в парке на скамеечке” потом кочевала во всех официальных справках – от справки для нашего парткома до справки для ЦК за подписью начальника КГБ по Москве и Московской области Алидина).

— Что это у вас за знакомый – Виктор Лифшиц, арестованный за валюту и антисоветские фильмы (сын генерала, большой любитель джаза, сейчас давно живет в Скандинавии)?

— Знаю его только по бане, он иногда приходил туда. Никаких общих дел у меня с ним не было.

— Так, не было. А с Михаилом Середой, тоже арестованным?

— Никаких дел, кроме ремонтных. Он хорошо знал и разбирался в электронике. Несколько раз смотрел мой магнитофон (книги у него тоже водились, были у него контакты с какой-то диссидентской группой христиан из Обнинска, а взяли его формально за то, что, будучи начальником электронной лаборатории, часть работы делал дома, для чего приносил с работы какие-то приборы. Вот “за хищение” и посадили. Это при том, что он всегда делал записи в журнале, что такой-то прибор взял для продолжения работы).

— А Алексей Ковалев? Его тоже арестовали. Это тот самый “правозащитник”? Вон какие мерзкие стишки сочинял (смотрит в папку):

Отошел он с тоской от в решетках оконца,
И проклял свою жизнь в этом городе Солнца.

Или вот – “ненароком наркома поставили раком”. Что это за стихи такие?! Это же антисоветский бред. Откуда у вас такие знакомые?

— Не знаю, про какого правозащитника вы говорите. Алексей Ковалев никакой не правозащитник, я его узнал как заведующего телеателье, когда приносил в ремонт телевизор (эта путаница между диссидентом Сергеем Ковалевым и Алексеем Ковалевым продолжалась долго – вплоть до комиссии ЦК). Насчет наркома, — если и правда это строчка Ковалева, мне показалось, что Ковалеву просто стало жалко наркома. Таких знакомых и у вас, Станислав Борисович, наберется много. Например, вы едете по эскалатору, а навстречу вам поток пассажиров. Вы их видите, они – вас. Можно считать вас знакомыми.

— Вы, товарищ Лебедев, не умничайте. Мы доложим на бюро о вашей неискренности перед партией.

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Тогда же, весной 1984 года, в институт прислали комиссию по проверке работы кафедры. В ней были преподаватели разных ВУЗов. Среди них – моя старая знакомая и друг Света Клишина (наш автор с первых выпусков альманаха). Посему я довольно много знал. Например, то, что комиссия создана только ради того, чтобы дать мне отрицательную оценку как преподавателю. Какой-то политес хотелось соблюсти. Он даже в показательных сталинских процессах соблюдался, вплоть до того, что в судах у подсудимых были адвокаты. Правда, в тройках и ОСО обходились и без них. У меня тоже его не было. Не считать же за такового все время молчащего и дрожащего парторга института Ю. Г. Красникова.

Да, напомню, что эти самые аттестации на райкомах-горкомах тоже были введены Андроповым. Партия уже не доверяла конкурсам в институтах. Тем более, что они проходили раз в пять лет, а реагировать нужно гораздо быстрее. У меня так совпало, что я и конкурс, и вот эту горкомовскую комиссию на этом бюро Мытищинского горкома прошел менее года назад. Прошел без всяких замечаний. К тому же, по результатам внутринститутского социологического опроса был признан лучшим преподавателем. А тут нужно принимать такие меры…. Вот и пошли на создание целой комиссии из человек десяти.

Света Клишина сказала, что для проформы все члены комиссии могут сами выбирать, на какие лекции им ходить с проверками. Кроме моих. Для меня был выделен специальный человек – Шмельков. Удивительно ограниченный, непрезентабельный мужичонка из ВПШ.

Сидел у меня на лекции хмурый, что-то все время чиркал в блокноте. После лекции начал «разбор»: вы не раскрыли тему партийного руководства, не отразили величие эпохи строительства социализма. Обошли стороной успехи нынешнего этапа. Мало, да что там мало, крайне недостаточно цитировали руководящие документы пленума ЦК КПСС и доклады лично товарища Черненко. Я слушал молча. Раз только возразил, сказав, что никакая моя лекция его бы не удовлетворила, даже если бы сплошь состояла из сплошного цитированияруководящих документов, раскрывающих величие нынешнего этапа формирования развитого социализма.

Как он тут взвился!

— Вы сказали – формирование социализма! Вы даже не знаете, что формация называется коммунистической! А социализм – это только первая ступень коммунистической формации! Социализм – это не формация! Это первая ступень коммунистической формации! (Он повторил это, как мантру, раз пять).

— Хорошо, хорошо, не нервничайте. Ладно, я скажу так: «раскрывающих величие нынешнего этапа формирования социализма как первой ступени коммунистической формации». Правда, товарищ Андропов недавно сказал, что мы пока не знаем, что такое социализм. Даже как первая ступень. Но вы, в отличие от генерального секретаря, знаете.

— Я напишу справку, что у вас, товарищ Лебедев, крайне низкий теоретический и идеологический уровень подготовки.

— Конечно, напишете.

С этими словами я встал и ушел.

Где-то во второй половине апреля 1984 года секретарь парткома Физтеха доктор физико-математических наук Юрий Георгиевич Красников (он умер в 2003 году, см. некролог в нем нет даже упоминания о его службе освобожденным парторгом, все – ученый да ученый, да «отзывчивый товарищ», а на том посту нельзя было быть «отзывчивым товарищем»), сказал мне: «Товарищ Лебедев, на 25 апреля вы вызываетесь на бюро Мытищинского горкома. Мне поручено сопровождать вас. Вы должны в обязательном порядке прибыть на заседание. Даже если у вас будет температура 40 градусов. В любом случае. Хоть на носилках. Если вы не придете… Будет очень плохо».

С апреля официальные лица института перестали обращаться ко мне по имени-отчеству. Только так — «товарищ Лебедев». Но все-таки еще не «гражданин Лебедев».

Красников был приличным человеком. По точному определению Салтыкова-Щедрина: «тот, кто делает подлости без удовольствия». Удовольствия Красников не испытывал, это было видно.

— Вы меня поймите правильно, — продолжал он почти участливо. — Вам грозит исключение. Этого не избежать. Но если не придете…. Вы меня понимаете? Настолько дело серьезно, что нам не разрешили рассмотреть ваш вопрос в парткоме. И делать какие-либо коллективные заявления в вашу защиту.

Это я уже знал и от заведующего кафедрой Юрия Ивановича Семенова, с которым мы были в хороших товарищеских и даже, можно сказать, дружеских отношениях. Он мне сообщил, что в горкоме его предупредили, что в случае любых коллективных писем в мою защиту кафедра будет расформирована, а сам заведующий – исключен из партии.

Я очень хорошо все понимал. В принципе, Красников не имел права говорить, что мне грозит. И что может грозить еще. Но – сказал. Так что он был даже более чем приличным щедринскимчеловеком.

Исходя из того, что может грозить «еще», я попросил сопровождать меня Володю Калиниченко, аспиранта Мераба Мамардашвили, в то время – моего родственника. Мы поехали в горком на моей машине.

— Если через два часа после начала заседания я не выйду, сообщи нашим, что, стало быть, арестован.

Меня вызвали. Вошел, сел за общий стол, с краю. «Нет, пересядьте вот туда. За отдельный столик. Дайте свой партбилет».

Так, стол подсудимых. Мне не назвали ни одного имени судей. Какое-то анонимное кафкианское действо. «Процесс». Начальник КГБ по Мытищам и окрестностям (он по должности был членом бюро горкома), который и тут не назвался, прочитал вывод «комиссии» из двух человек – из него следовало, что я не разоружился перед партией, не назвал, кто именно мне давал книги. Ссылался на показания капитана Филиппова, который брал книги в моем доме. Мое окружение по его словам – сплошные антисоветчики, одни из которых уже осуждены советским судом, а другие арестованы. Впервые прозвучали слова: «Лебедев чернил советскую действительность, обсуждал, кто будет генсеком в случае смерти Андропова, обменивался какими-то книгами с завкафедрой Юрием Ивановичем Семеновым. Мне они не доверяли, поэтому книги не показывали. Одобрял вторжение американцев на Гренаду в 1983 году».

Фамилия «свидетеля» прозвучала совершенно невнятно. Я попросил еще раз назвать фамилию. «Это неважно», был ответ. Тогда я еще не знал, что это показания N. Это мне сообщила только на комиссии в ЦК помощница Соломенцева, П.Г. Макеева (а потом я и сам прочитал его показания в своем личном деле). Упомянул и мою сестру Таню, которая с мужем Андреем давно хотят уехать из СССР. В конце справки безымянный начальник мытищинского КГБ и член его бюро зачитал еще и выводы Шмелькова о моей безнадежной отсталости в области идеологии, поданные как мнение всей комиссии.

Затем для создания «обстановки обсуждения» выступили еще несколько членов бюро, из коих ни один не назвался. Их выступления носили однообразных характер завываний о том, что партия не потерпит в своих рядах отщепенцев и что поэтому мне не место в их славных рядах.

Во время этих камланий меня подмывало последовать примеру Сани Огурцова – послать все бюро на хер и уйти, хлопнув дверью. Но что-то подсказывало мне, что дальше коридора я не уйду. Может, и хлопнул бы, но как на грех незадолго до этого прочитал самиздатскую работу Анатолия Марченко «Мои показания». О жизни в новых советских лагерях после исправления всех перегибов и извращений социалистической законности. Впечатление было жутким (Марченко погиб в лагерях в 1986 году). От «многого знания – многия печали». Не рискнул.

Для проформы в конце дали слово мне. У меня сохранились тезисы моего «последнего слова».

Вот самое главное:

«Почему мое дело, в нарушение собственного устава партии, не разбиралось в первичной партийной организации? Свидетельства неизвестных мне лиц. Только с одним – шапочное знакомство. С какой стати я стал бы раскрываться перед малознакомым мне человеком, да еще и давать ему запрещенные книги? Одно показание – это не факт. Остальные показания только повторяют это одно, притом в тех же словах. Почему за предыдущие 23 года моей работы таких сведений не было? Почему следует верить выводу неизвестного мне Шмелькова, а не выводам многих комиссий, решению конкурсной комиссии о следующем пятилетнем сроке моей работы? Вашей собственной переаттестации? Утверждению меня зав. кафедрой вечернего университета марксизма-ленинизма в Дубне? Многим официальным письмам от ведущих научных учреждений о моих лекциях, которые я вам представил. Выводам социологических опросов, проводимых доцентом Емельяновым? Почему нужно создавать впечатление, будто мое окружение – сплошь осужденные или арестованные люди, которых я не знаю? У меня много друзей и товарищей — достойных членов нашего общества”.

Все говоримое было названо «демагогией», какой-то ответ был дан только на вопрос: «Почему мое дело, в нарушение собственного устава партии, не разбиралось в первичной партийной организации»? Зато он был исчерпывающим: партия сама решает, какие законы и правила ей устанавливать. Например, было сказано мне, ЦК принял Юрия Гагарина в партию сразу, без всякой первичной партийной организации и без кандидатского стажа.

Я поблагодарил бюро за такое лестное сравнение. Добавил, что я не так знаменит, как первый космонавт, и вполне мог бы удовольствоваться общими правилами, записанными в Уставе КПСС.

Раздался негодующий шум возмущения, мне сообщили, что я исключен, что еще должен сказать спасибо и могу быть свободен. Последнее слово не могло не обрадовать. Я вышел до истечения двухчасового контрольного срока. С чувством большого облечения.

Вообще с этими антисоветскими книгами была большая юридическая загадка. Во времена инквизиции существовал индекс запрещенных книг. Из них каждый верующий мог узнать, какие книги ему запрещается читать. В советское время никаких индексов и списков не было. Все происходило ситуативно. Например, во времена Ленина “Десять дней, которые потрясли мир” Джона Рида считалась лучшей книгой иностранца о революции (по словами Ленина). Во времена Сталина она же- преступной, за которую можно было получить по году за каждый день. А уж о книгах Троцкого — страшно сказать. Эмигрировал кто-то или высылали – его книги циркуляром изымались из библиотек. Обычный читатель об этом и не знал. Но при обыске ему могли бы их очень даже вменить в вину. “Один день Ивана Денисовича” в 1962 году выдвигали на Ленинскую премию, а к 1983 году она давно считалась антисоветской. Совершенно, на первый взгляд, непонятно, почему книгу социалиста Люиса Фишера “Жизнь Ленина” следовало признавать антисоветской. Она написана с полным уважением к вождю, содержит марксистский анализ его взглядов. И вообще – серьезный, даже капитальный труд. Но там были детали по определению происхождения Ленина или история его мумификации. В обозреваемое мною время это считалось невозможным. Нужно было каким-то особым чутьем отличать запрещенные книги от разрешенных. Надо сказать, советские люди таким чутьем обладали. Опережали в этом деле овчарок и ищеек.

Сразу же после исключения я был отстранен от занятий. По институту поползли слухи – эту историю помнят до сих пор. Конечно, в обрамлении легенд. Мне приходилось слышать, что я якобы создал в институте антисоветскую организацию из студентов, распространял среди них опасные книги и чуть ли не готовил государственный переворот.

Дело-то и впрямь было шумным. Заведующего сняли и дали ему строгий выговор с занесением, парторгу кафедры Светлане Котиной – строгий выговор. За потерю бдительности. Еще двум преподавателям предложили уволиться по собственному желанию – Куфтыреву и Половинкину.

Со мной вышла заминка: от занятий освободили, а уволить боятся. Вернее, не знают, по какой статье. Ведь существует КЗОТ, а там нет статьи «за исключение из партии». Понимая тяжелое положение не только свое, но и нашего руководства, я предлагаю подать заявление по собственному желанию. Не решаются. Мнутся. Красников говорит, что ждут мнения горкома. А там тоже не хотят рисковать. Проще всего им было бы уволить меня по статье 254 п.3 «за моральные проступки, как не соответствующего высокому званию советского преподавателя» (у нее и теперь такая же формулировка: «трудовой договор … может быть прекращен в случаях: совершения работником, выполняющим воспитательные функции, аморального проступка, несовместимого с продолжением данной работы»).

Но тоже, как там потом повернется, неизвестно. Я ведь имел право обжаловать такое увольнение в суде. А там пришлось бы сказать, в чем заключаются эти самые «аморальные проступки». Обычно под ними понимаются пьянка или амурные шашни. А тут – я не пью и с шашнями примерно на том же уровне. Оно конечно, судья человек подневольный и проштамповал бы решение об увольнении, но огласка могла быть. Суд–то по идее открытый, родственников в любом случае должны были пускать. А у меня сестра четвертый год в отказе на эмиграцию, знакома со многими иностранными корреспондентами в Москве.

Наконец, «наверху» приняли решение: разрешить мне уволиться по собственному желанию. Подали это, между прочим, как особую милость. Выдали характеристику, фактически – волчий билет и лишение права на профессию (там было сказано об исключении, а это значит – вне закона) и — на вольные хлеба. Вообще при написании этой характеристики руководство столкнулось с большой проблемой. Напишешь положительную — дадут по шапке: как можно давать хорошую «такому»? Напишешь отрицательную – тоже дадут: зачем же вы держали «такого» столько лет? Месяц — уже после увольнения — думали да согласовывали. Наконец, написали так: «Занятия Лебедев В.П. проводил на достаточном теоретическом уровне, постоянно совершенствовал свою квалификацию. Лебедев В.П активно занимался научной работой» (идет перечисление некоторых публикаций).

А в конце как бы не от себя руководство извещает:

«Проявил политическую незрелость, совершил несовместимые со званием члена КПСС поступки. за нарушение Устава КПСС Лебедев В.П. исключен из рядов КПСС.
Характеристика составлена на основе решения парткома МФТИ от 15 июня 1984 года».

Не такие уж мои хлеба были вольные. Изоляция оказалась невероятной. Как в пустыне. Все публикации остановлены. Все запланированные поездки на конференции отменены. Ни одного звонка от бывших коллег с кафедры. Винить ли их? Нет, пожалуй. Ведь после моего исключения над ними произвели настоящую экзекуцию. Аутодафе. На заседании кафедры в присутствии секретаря горкома каждый – именно каждый — должен был встать и произнести заранее заготовленную ритуальную формулу: «Я полностью согласен с решением горкома об исключении Лебедева из партии и резко осуждаю его поведение». Все как один встали и произнесли. Мне передавали объяснения и оправдания многих: «мы не могли иначе. Лебедеву что – у него, помимо философского, есть еще и техническое образование. Он всегда выкрутится. А нам что делать с нашим философским или историческим? Пропадем ведь». Ну, в каком-то смысле оказались правы. Выкрутился. А звонить после публичной взаимной унтер-офицерской порки – как-то неудобно.

За день до увольнения у меня случилась действительно трагедия. Я пошел на прогулку со своей необыкновенной собакой, пуделем Дусей. Таких у мне никогда не было ни до, ни после. Вполне возможно, что таких не бывает вообще, ибо была она, похоже, чьей-то реинкарнацией, метаморфозой, человекообразным существом в собачьем обличье. С третьего раза она усвоила такую довольно сложную команду, как «закрыть дверь» (не говоря о десятках других команд). Скажешь, бывало, будничным голосом: «Дуся, а не закрыла бы ты дверь?» Она подходит, встает на задние лапы, а передними толкает дверь, закрывая ее. Но дело и не в этом. А в какой-то удивительной духовной связи между нами. Она любила ходить со мной, запрыгивая прямо с пола на плечи и лежа там воротником. Так и на машине с ней ездили. Когда шла вся эта свистопляска с моим исключением, она часто подходила ко мне, садилась столбиком, лапами обнимала, смотрела встревоженно-вопрошающе: что-нибудь случилось, хозяин? Держись, я с тобой.

В тот день, 14 мая 1984 года, она еще не успела вспрыгнуть мне на плечи. Выскочила на боковую дорожку. Обзор перекрывали припаркованные машины. Я как почувствовал надвигающееся. «Дуся, назад, Дуся!..» Мусоровоз не остановился. Прямо на моих глазах Дуся исчезла навсегда. Ей было 6 лет. В принципе, могла бы жить и сейчас, в книге Гиннеса обозначена одна собака, дожившая до 27 лет. Что пережил – не сказать. Примерно то же, что при известии о гибели дочери в автокатастрофе. Или о внезапной смерти мамы. Эти слова могут показаться кощунственными, но многие, имеющие в друзьях своих меньших братьев, меня поймут. Шофер очень сочувствовал, говорил – не видел. Просил прощения. Поехал со мной ее хоронить, своей лопатой вырыл могилу, пока я в прострации лежал на земле. Вот тогда я глубинно осознал, что все эти исключения и потеря профессии – в общем, ерунда по сравнению с уходом любимых, которые любят нас.

Саша Петров

В этом состоянии очень выручал меня Саша Петров, человек во многих отношениях замечательный (я уже писал о нём в главе о разоблачении плагиата Богдановой). Мы тогда жили на соседних улицах. Почти каждый день он ходил со мной на прогулки вдоль Москва реки. Шутил: «Как два социал-демократа на берегу Женевского озера». И еще – философы Лев Баженов и Мурад Ахундов, оба из Института философии (Лев Борисович Баженов-Малкиель скончался 29 мая 2005 года). Мы давно были знакомы, но встречались редко. А здесь они, не в пример моим боязливым коллегам с кафедры, стали часто звонить, приглашать в гости. Я тогда много ездил к Мураду и его веселой и очень гостеприимной жене Люсе. И еще зазывал уволенный Сергей Половинкин. Ему скоро удалось устроиться на кафедру в Историко-архивный институт – там кто-то пустил слух, что якобы он знаком с Горбачевым, а Сергей не стал никого разубеждать. А так бы не взяли – слухи о том, что он каким-то образом причастен к «разным книгам», тоже ходили.

Нужно было искать работу. Пошел двумя путями. Писание в разные партийные инстанции и личный поиск. Все казенные писания завершались одинаково: мне предлагали пойти по такому-то адресу. Это всегда было какие-нибудь городское или районное бюро по трудоустройству. Пустой номер. Настоящий капкан. Мало-мальски квалифицированная работа требовала разрешения райкома. Невозможно было скрыть мой государственно-партийный порок. Даже если попытаться не показывать характеристику. В трудовой книжке записано, что уволился незадолго до окончания учебного года. Из Физтеха! Да туда попасть мечта, а тут – уволился по собственному желанию. Явно, что-то не так – это чуял любой начальник отдела кадров. Райком разрешения не давал. А если куда-то в грузчики, то там легко можно обойтись без райкома, но опять подводила трудовая книжка: из нее следовало наличие высшего образования, а закон запрещал брать на такие работы людей с высшим образованием.

Лев Баженов

Время шло, наступал опасный период безработицы, который УК уже квалифицировал как тунеядство. Тут уже все, чистое дело, никакой политики. Не работаете больше трех месяцев? Стало быть, тунеядец. А это – уголовная статья.

Я узнал, что скрыться от напасти можно, оформившись литературным секретарем члена союза писателей. Особых связей в этом мире у меня не было. Родители хорошо знали Евгения Евтушенко: после поэмы «Братская ГЭС» его сослали на Кавказ – призвали на трехмесячные военные сборы. И он попал к отцу в армию, в Ереван. А там мать и отец устроили ему почти санаторную жизнь. Он стал у них в доме своим человеком. До сих пор с большой теплотой вспоминает Петра Сергеевича и Софью Стефановну. Я с ним тоже несколько раз встречался. Звоню. Встречаемся на улице. Рассказываю суть дела. Он страшно заинтересован, какие именно книги мне «вменяли». Перечисляю. Так, это я читал, это читал, это тоже. А вот эту нет! Валерий, не могли бы мне дать ее (речь шла о «Жизнь Ленина» Фишера). Говорю ему: Евгений, сейчас ни одной книги под рукой нет. Все вывез, раздал, кое-что продать пришлось – все-таки 3 месяца без работы. Позже достану. А сейчас просьба: не оформите ли вы меня секретарем? Он сразу поскучнел. Забормотал, что он уже двоих оформил, что за ним все время присматривают. Прослушивают. Отслеживают. Что сам Андропов обвинял его в антисоветской деятельности. Ну – никак не может.

Звоню Жванецкому. С тем же разговором. Говорю, что могу быть помощником не формально, а по существу. У меня есть пара пишущих машинок, печатаю неплохо, могу редактировать, сам пишу юморески (он их знал и дал хорошее предисловие). Есть машина, так что мобилен – для разных деловых связей. Тот охотно соглашается. А дня через два: вы знаете, Валерий, это же надо, чтобы вы фактически у меня жили. Полностью вошли в мою жизнь. Это и вас, наверное, не очень устроит. А меня… Это ж больше, чем взять жену. Вы же видите, что я до сих пор холост (да это и верно – Михал Михалыч еще долго, лет 10 после этого был холостым).

Рассказываю о своей незадаче у нас в бане. Вдруг Саня Огурцов (тот, который послал бюро райкома на хер) говорит: а зачем тебе какие-то писатели? Секретаря имеет право оформить любой кандидат наук. Давай я тебя оформлю. Пишу заявление, несу в профсоюз работников коммунального хозяйства (все секретари, наряду с личными шоферами, садовниками, поварами и пр., оформлялись там) — и готово: я научный секретарь с зарплатой 70 руб. в месяц (ну, это формально, естественно, никто их не платил) и с налогом с нее 13 %. 10 месяцев пробыл на этой должности. Это была отсрочка.

Наступало время моего похода в ЦК к самому товарищу Михаилу Сергеевичу Соломенцеву. Поначалу я писал просьбы о восстановлении на работе, и если это непременно связано с членством в КПСС – то и восстановление в партии. Потом про партию уже ничего не писал, только про работу.

Так как при исключении был грубо нарушен устав (напомню: был исключен сразу на горкоме, минуя первичную организацию, что по уставу совершенно невозможно), то я подал жалобу на действия бюро горкома. Вот по такой-то жалобе именно как стандартной процедуре был приглашен к председателю Комитета партийного контроля Соломенцеву (8 октября 1984 г.).

Аудиенции, думаю, был удостоен из-за необычности своего дела. Мало кому из простых коммунистов и даже из очень непростых удавалось получить прием у, фактически, третьего лица в государстве. Да еще говорить с ним час. У меня потом многие опытные люди расспрашивали, что да как там проходило. Я самые важные моменты не раз сообщал, но сейчас не обойтись без повтора. Сделаю это уже не своим текстом, а выдержкой из статьи Светланы Самоделовой Последний из Политбюро из Московского Комсомольца за 6 ноября 2003 г. Это – интервью с Соломенцевым по случаю его 90-летия, пришедшегося на 7 ноября 2003 года. Он и сейчас жив, в ноябре ему стукнет 92. Сейчас, в связи со скандальным, мошенническим приобретением бывшим премьером Касьяновым огромной дачи Сосновка-1 в Троице-Лыково (11 гектаров), бывшей служебной дачи Соломенцева, его имя снова на слуху.

Перед походом к зубру партийного дела интервьюер Светлана Самоделова ознакомилась с кое-какими архивными данными о моем пребывании в высоком кабинете. Цитирую:

Боец идеологического фронта

В 84-м могущественный член Политбюро и председатель Комитета партийного контроля вызвал к себе на Старую площадь преподавателя философии и истории Московского физико-технического института Валерия Лебедева. Преподаватель на лекциях показывал экономическую глупость и политический анахронизм коммунистического режима. Лебедев взял с собой диктофон и записал часовой разговор с Юрием Соломенцевым. Вот небольшой отрывок из него.

Почему вы сообщали на лекциях сведения, выходящие за пределы учебного курса?

Иначе меня не стали бы слушать!

— Вы солдат партии и боец идеологического фронта и потому должны пропагандировать текущие установки, а не интересоваться тем, что было раньше или будет потом.

Но в этом случае невозможно быть философом!

Вот вы им и не будете.

После этого разговора с философской кафедры Лебедева уволили. Он устроился рабочим на завод «Динамо», где 12 человек из бригады имели высшее образование, из них четверо (ошибка – трое В.Л.) — кандидатскую степень…

Напрасно я расспрашивала Михаила Сергеевича о закулисной жизни Кремля. Юбиляр за свою долгую партийную жизнь четко уяснил, о чем стоит рассказать прессе, а о чем стоит умолчать… О Суслове бывший председатель Комитета партийного контроля нашелся сказать только то, что это интеллигентный, образованный, своеобразный человек, об Андропове что он политически подкованный, принципиальный, требовательный коммунист, который всегда внимательно выслушает.

В 88-м в ходе сентябрьского пленума ЦК в числе многих других ветеранов партии Михаил Сергеевич Соломенцев был отправлен на пенсию. Ныне он пишет мемуары и скорбит о духовной нищете окружающей жизни.

На вопрос, как он будет праздновать свой девяностый день рождения, Михаил Сергеевич, наверное, впервые за весь разговор растерялся: «Мы привыкли отмечать праздники какими-то видными событиями».

Еще 13 лет назад таким событием была очередная годовщина Великой Октябрьской революции; впрочем, для Соломенцева этот день — 7 ноября — так и остался особенным: двойной день рождения его и канувшей в вечность Страны Советов.

Весь разговор и вся обстановка разговора с Соломенцевым (там и его помощники присутствовали) мне напоминала какую-то сцену. Какую? Да, пожалуй, сцену сбора глав гангстерских кланов в «Крестном отце» Марио Пьюзо. Ну, чисто бандит. Сидит в казенном костюме, при галстуке, морда лощеная. Говорит:

— Вот вы (заглядывает в свой блокнот), Валерий Петрович, коллекционируете недостатки. Вы думаете, мы о них не знаем? Знаем гораздо больше вас. Вы думаете, через сто лет недостатков не будет? Будут – еще и больше, чем сейчас.

Радостно засмеялся. И начал рассказывать о своей недавней поездке на Дальний Восток с проверкой, по итогам которой (там были дикие хищения) таких-то исключили, таких-то сняли, а еще нескольких даже посадили. Все это с похахатыванием и причмокиванием.

Потом вдруг затуманился. Говорит:

— Партия не ставит крест на своих оступившихся членах. Упорной работой и исправлением своих ошибок можно завоевать доверие партии и получить прощение. Вот Молотова восстановили в партии недавно, в мае. У него были большие заслуги перед партией, но и большие прегрешения. Сейчас ему 95 лет, но видите, — заслужил.

Я ответил, что знаю об этом, его восстановление произошло на следующий день после моего увольнения. Как бы на освободившееся место. Молотов гораздо лучше меня зарекомендовал себя как честный партиец. Мне тогда было 46 лет, я сказал, что во всем буду брать пример с Вячеслава Михайловича и до девяносто пяти лет постараюсь исправиться. “Но я ведь прошу вас, Михаил Сергеевич, — продолжал я, — обратить внимание на грубое нарушение устава. Я ведь об этом писал в своем заявлении на ваше имя”.

На это Соломенцев вальяжно ответил стандартной формулой, что любая вышестоящая партийная инстанция имеет те же права, что нижестоящая. Плюс к ним те, которых нижестоящая не имеет.

— Почему же о том, что вышестоящая инстанция имеет право исключать из партии без разбора персонального дела в первичной организации, не написано в уставе?

— Нет, как раз написано. Вот в этом положении о том, что вышестоящая партийная инстанция имеет те же права, что нижестоящая. Этого тоже прямо не написано, но это само собой разумеется. Устав нужно уметь читать. А разбор вашего дела был. Вот у нас справка за подписью начальника КГБ по Москве и Московской области генерала Виктора Ивановича Алидина. Написано, что вы давали… этому капитану читать антисоветские книги.

В.И. Алидин

(Скажу, что более омерзительного типа, чем этот Алидин, даже внешне трудно представить. См. его биографию: «Генерал-полковник. Русский. В 1925 году вступил в комсомол. В 1927 году окончил трудовую школу 2-й ступени, получив среднее образование. В начале 1937 года после демобилизации работал секретарем партийной организации Научно-исследовательского института ортопедии и травматологии… С января 1971 по январь 1986 года — начальник Управления КГБ СССР по Москве и Московской области. Был членом коллегии КГБ СССР. Награжден тремя орденами Ленина.)

— Так ведь это только и известно от капитана. Больше никто не подтверждает.

— Достаточно. Да и не только это у вас. Вот тут ваше окружение, ваши разговоры. Мы верим нашим работникам государственной безопасности. Мы не можем не доверять нашим проверенным кадрам, не так ли?

Ну, раз разговор пошел так, я решил рискнуть: была не была. Накануне написал одну юмореску, текст лежал в кармане (потом ее исполнял со сцены известный эстрадник Владимир Ляховицкий, один из любимых партнёров Аркадия Райкина, первый исполнитель миниатюры Жванецкого «Авас» и многих других (вместе с родным братом Аркадия Райкина, выступавшего под псевдонимом Максим Максимов). Вытаскиваю листик, прошу разрешения прочитать в качестве ответа генералу Алидину очень короткую шутку. Милостиво кивает: прочтите.

ПРИЗНАНИЕ

— Почему Вы не были на собрании?
— Я был на собрании.
— Нас не интересует, были ли Вы на собрании, нас интересует, почему Вы не были там.
— Но я там был. Был!
— Нам все равно, где Вы были, нам важно выяснить причину Вашего отсутствия на собрании.
— Да никакой причины отсутствия не было!
— Так. Значит, Вы отсутствовали без уважительной причины?
— Это не так. Вообще без всяких причин, просто присутствовал и все.
— Нет, не все так просто. Разве Вам не понятно, что нам нужно от Вас только одно: узнать причину, почему Вас не было на собрании.
— Я не мог не быть на собрании, когда я там был!
— Значит, когда Вы не были на собрании, а были там, это и есть причина, почему Вы не были на нем?
— Если бы я не был на нем, а был там, то как бы я мог быть не на собрании?
— Это Вам лучше знать. Скажите, когда Вы были там, а на собрании не были, то Вам ясно, что Вы и не могли быть одновременно там и на нем?
— Где, где я не был там на нем?
— Вот именно. Значит, Вы признаете, что не были на собрании, потому что были там, где-то. Где именно?
— Я был не где-то, а именно там, где я не мог не быть.
— Хорош! Как же Вы дошли до жизни такой, что даже не помните, где были, вместо того, чтобы быть там, где все — на собрании?
— — Я там, где все…всегда…да…я пришел…был…дошел…
— Ну-ну! Где как все?
— На нем…пришел…был…дошел до жизни такой…на нем. Там.
— На ком дошел?!!
— Был…Там, где все…был…всегда как все…в последний раз прошу простить.
— Ну, что ж. На первый раз, учитывая чистосердечное признание, ограничимся строгим выговором.
— Спабоси.
— Что?
— Спабоси.
— Еще раз!
— Спизопа!
— Все ясно. Это очень хорошо, что Вас не было на нашем собрании.

Соломенцев изволил улыбнуться.

— Ну, Валерий Петрович, это вы преувеличиваете.

— Конечно. Это же шутка. А если серьезно, то как быть с моей работой? Я же не могу ничего найти, никуда не берут. Помогите.

— Это не по нашей части. Отменить решение горкома о вашем исключении мы пока не можем. Нет оснований. Поработайте, покажите, что вы полностью переоценили свои взгляды, и тогда будем снова рассматривать ваше дело. До свидания.

Я вышел в приемную. Сел на стул — у меня вдруг началась почечная колика. Такое и раньше иногда случалось. И вот – опять. Наверное, сказалось еще и нервное напряжение. Секретари донесли начальству: не дай Бог, потом скажут, что в ЦК затравили насмерть. Надо сказать, что там в те времена все были очень вежливы — даже при исключении.

Вызвали бригаду врачей (мужчину и женщину), те сразу прибыли и сделали мне укол сильного болеутоляющего — баралгина. Тут на меня напал неудержимый смех — оказывается, это возможное побочное действия этого самого баралгина, но для меня оно оказалось главным. Под руки врачи вывели меня из здания и на выходе, глядя на хихикающего исключенного и уволенного, охрана решила, что мол, готов, в Кащенко повезли. И потому расслабилась и не взяла у меня пропуск.

Вечером при закрытии ЦК там началась паника: количество выданных и количество сданных пропусков должно совпадать. Всю ночь искали по всем закоулкам злоумышленника — не сдавший пропуск, видать, где-то засел с намерением. Утром мне позвонил полковник, начальник смены охраны, и почти что с рыданием спросил, не остался ли, часом, пропуск у меня. Посмотрел: точно, у меня (я и не знал, что его надо сдавать, и вообще не до того было).

— Я сейчас приеду, это так важно, вы не представляете.

— Да не надо, я как раз еду в эти места и занесу вам.

Когда отдавал пропуск, полковник благодарил несказанно. Ведь (по его словам) уволили бы без выходного пособия, а тут дети, жена… А так отделался выговором.

Наклонившись, он тихо сказал, что все понимает, что лишать философа профессии за чтение книг нельзя, и добавил, что долго так продолжаться не может.

Да и врачи в машине уже знали, в чем дело, и всячески выражали сочувствие (меня довезли до самого дома). Так что и тогда народ был нормальный — притом почти во всех инстанциях.

Вообще было много и даже, по нынешним временам, поразительной, как бы это сказать, беззаботности.

При входе в ЦК в здание на Старой площади не проверяли на металлоискателе наличие каких-то предметов. И вообще не досматривали. Меня, по правде сказать, это удивило. Может быть, потому что тогда еще не было никакого терроризма. Хотя кто бы мог поручиться, что какой-нибудь изобиженный партиец не зарежет или не застрелит дорогого Михаила Сергеевича как Николаев Кирова? Не осматривали и не обыскивали ни при выходе, ни при выходе. Может быть, портфель бы и осмотрели — не знаю. Но я шел без него. Мне было разрешено делать записи всего происходящего, и форма записи не оговаривалась. Посему я спокойно включил диктофон, правда, лежал он незаметно в нагрудном кармане. От руки тоже кое-что записывал.

После всех моих увольнений я оказался в луче внимания неких специалистов по диссертациям. Они решили, что я — подходящая кандидатура для написания заказных научных трудов. Один из них, сам доктор наук, был координатором обширных проектов. От него я получал темы диссертаций и сроки исполнения заказов. Ему же сдавал написанный материал и получал оплату.

С 1984 по 1990 год я написал 5 диссертаций и одну монографию. Из них – две докторских. Кандидатская шла за 3 тыс., докторская за 6. Темы – самые разные. Были по философии, по социологии, по экономике, по географии. Ко мне обращалась также одна дама, которая имела свои заказы, но не все разделы темы могла исполнить. Она мне передавала эти разделы. Я отвозил ей исполненное и получал от нее гонорар.

Я в принципе не знал заказчиков. Только предполагал, что они «люди Востока». Не «Большой Восточной Ложи», а просто – среднего Востока. Очень среднего. Поэтому посредники просили меня «не выходить за рамки понимания клиента». Не слишком умничать. Что ж, это только облегчало задачу.

Стало быть, сколько меня не спрашивай, сколько не пытай – я бы ничего ответить не мог.

В свою очередь, заказчики ничего не знали об исполнителе. То есть, обо мне. Заказчиков мог знать посредник. Но и это не факт. Посиживая с посредником за пиршественным столом с выпивоном и закусоном по случаю сдачи очередного проекта под ключ, я как бы краем уха улавливал, что и он не знает, так как дальше засел еще один посредник. Посему я, между прочим, поинтересовался, а во сколько обходится заказчику неукротимое желание стать доктором наук? «Мой» посредник усмехнулся: в три и более раз больше, чем платят тебе.

— А не много ли с них берут? – с классовым беспокойством осведомился я.

— Вот уж это не наша забота, — наливая отменный коньяк ОС армянского коньячного завода, ухмыльнулся посредник.

— Платят, – продолжал посредник, закусывая, — значит, имеет смысл. И еще какой смысл. Став доктором, он будет как минимум заведующим кафедрой. Но скорее, еще выше — деканом. Ректором института. Заведующим отделом в республиканской Академии наук. Ученым секретарем отделения философии республиканской АН. Знаешь, какие это деньги там, на Востоке?

Я не знал:

— Какие же?

— Такие, что нам и не снились.

А вообще писать приходилось много. Вернее — печатать на машинке. Все это время, кроме диссертаций, я писал заявления в разные партийные инстанции. Они были однотипными, только шапки менялись.

Приведу одно из них (отмечу, что это уже были времена горбачевской перестройки). Оно может показаться нескромным, но у меня не было тогда иной формы защиты, кроме как писать, что я не имел взысканий и всегда положительно характеризовался.

XIX-й ПАРТИЙНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ
ОТ ДОЦЕНТА, КАНДИДАТА ФИЛОСОФСКИХ НАУК ЛЕБЕДЕВА ВАЛЕРИЯ ПЕТРОВИЧА
прожив. 123181 МОСКВА, ул. Неманский проезд д. 1, кор. 1, кв. 410. тел. 944-21-65

ЗАЯВЛЕНИЕ

25 апреля 1984 г. я был исключен из партии на бюро Мытищинского горкома КПСС. Последующие апелляции в обком и КПК, а также апелляция на имя ХХVII съезда остались без удовлетворения.

Мое исключение производилось без обсуждения в первичной организации Московского физико-технического института, доцентом кафедры философии которого я был в течении семи лет. На это обстоятельство как на нарушение Устава КПСС я указывал во всех апелляциях. Формулировка исключения, которую мне даже не сообщили на Мытищинском горкоме, а сказали только в обкоме, гласила, что я исключен за распространение антисоветских книг.

Я с изумлением отметил, что во всех справках комиссий из одной в другую кочует одна и та же фраза, взятая из показаний Филиппова: мол, если у тебя кто увидит книги (которые я ему якобы давал), скажи, что нашел их в парке на скамеечке.

Единственный человек, которого я действительно хорошо знал по совместной работе, — доктор философских наук N., чье заявление с нелепыми обвинениями в мой адрес также имеется в деле («чернил действительность, обсуждал, кто будет генсеком в случае смерти Андропова, одобрял вторжение американцев на Гренаду, обменивался какими-то книгами с зав. кафедрой Юрием Ивановичем Семеновым т.д.) не только не был ни разу вызван, но сама eго фамилия была мне заявлена только на весьма позднем этапе моего дела и, как выразилась ведущая дело в КПК тов. П.Г. Макеева, «это его заявление лежит на его партийной совести».

Моя апелляция на имя ХХVII съезда, которая, казалось по всему ходу рассмотрения, должна была быть удовлетворена на уровне МГК, вдруг также была отклонена.

Само мое дело явилось результатом представления органов КГБ и основывалось на показаниях всего одного малознакомого мне человека. Не помню сейчас всех названий пяти или шести книг, фигурирующих в деле, но часть из них уже опубликована в советской прессе.

Кроме этого, на заседании Мытищинского горкомамне также предъявили обвинения в том, что на одной из лекций я недостаточно подчеркивал преимущества развитого социализма и мало цитировал К.У. Черненко.

Когда на разборе моей апелляции на имя ХХVII съезда я спросил у ведущего мое дело моего однофамильца, члена КПК Лебедева, можно ли по таким основаниям лишать меня любимой профессии и работы, то получил ответ, что «у нас суровая партия, мы не останавливались перед миллионами жертв, что нам один человек».

После исключения я около года был без работы, сейчас работою, фактически, не по специальности (прорабом участка наладки в РСУ-17 на заводе «Динамо»), да и эта работа, в связи с различными неувязками в планах, под большим вопросом.

Вся моя предыдущая философско-преподавательская работа ранее никогда не получала какой-либо отрицательной оценки, все отзывы на лекции, все многочисленные проверки получали положительную оценку, это же относится к рецензиям на мои книжки. Помимо обязательных лекций и курсов, я проводил множество лекций в Домах Ученых, в НИИ, по обществу «Знание» и т.д.

Вот уже пятый год, как я отлучен от преподавания и от работы по профессии. Конечно, я не перестал быть философом — это мое призвание, и мне даже иногда удается печататься. Однако отсутствие профессиональной работы тяжело отзывается на моральном и материальном положении.

Мне сейчас 50 лет; я имею 28-летний трудовой стаж, из них 23 года был преподавателем. За все время не имел ни одного взыскания, одни благодарности, мои работы неоднократно получали премии на конкурсах. О том, как я преподавал философию, можно выяснить у бывших завкафедрами МФТИ и МГУ, а также у аспирантов и студентов из моих бывших групп. За несколько месяцев до исключения /и потери работы/ без единого замечания прошел аттестацию на Ученом Совете МФТИ и на Мытищинском горкоме. Даже в характеристике, данной при вынужденном увольнении, сказано, что я читал лекции на высоком теоретическом уровне и проводил большую научную работу. Отзывы на мою работу имеются в деле.

Думаю, что многочисленные негативные процессы, имевшие место в прошлом, о чем сейчас много пишут, я был обязан как профессиональный философ анализировать и до того, как о них разрешили говорить всем.

Учитывая большие позитивные изменения, происходящие в нашем обществе, прошу заново рассмотреть мое дело и дать мне возможность своей профессиональной работой приносить стране пользу.

19 июня 1988г. /Лебедев В./

Никакого результата все эти писания не дали. А осенью того же 1988 года меня вдруг взяли на кафедру философии ГИТИСа (театральный институт) — место, куда хотели бы попасть многие. То есть, какие-то сдвиги к этому времени уже начались. Не знаю, получал ли ректор разрешение в горкоме на мою работу или партии уже стало не до того и она, наконец, отстала от мелочной опеки и проверки всех назначений выше дворника.

То, что «лед тронулся», я точно увидел в октябре 1988 года, когда на заседании нашего клуба «Свободное слово» сделал доклад на тему о марксизме-ленинизме, о терроре, на котором держалась экономика, и пр. (в ряде ранних статей альманаха я воспроизвел тот доклад). Председатель клуба Валентин Толстых ежился, но он тоже кое-что знал и чувствовал, к тому же на время «вышел в туалет». Все ждали: ну, что теперь со мной будет? А – ничего не было. Значит – можно! Впрочем, я ведь тогда был вне рядов, что уж тут сделают?

Валерий Лебедев во дворе ГИТИСа со студенткой из своей группы

Группы в ГИТИСе были замечательные. Не такие, как в ФИЗТЕХе, но замечательные по-другому. У тех — рациональность, логика, ирония. У этих – полная открытость, общительность, эмоциональность. Входишь в аудиторию – выскакивает студент и движениями испанского гранда-кабальеро как бы срывает с себя шляпу с пером и, в низком поклоне смахивая пером пыль с пола, восклицает: ваши подданные рады приветствовать вас, Ваше Величество. Следующий раз: подбегает студентка, обнимает, целует, говорит голосом чеховской героини: «Валерий Петрович, мы вас очень любим!». Все это с неподражаемым артистизмом. Я часто ходил на их занятия по сценическому движению, речи, танцам. Ах, какие талантливые были ребята! И — какие бедные.

Я вот написал: «я ведь тогда был вне рядов, что уж тут сделают?». Не точно.

В начале перестройки еще многое могли сделать. Еще как могли. В мае 1986 году у нас дома просто произвели обыск. Приехали пять человек и начали шарить. Формальный повод – открытие уголовного дела на Марину. Две ревизии её бухгалтерии не обнаружили ничего. Тогда прислали третью проверяющую из органов, она просто сфабриковала дело. Первым делом приехавшие стали смотреть книги.

— Что у вас в этой папке?

— Мои небольшие юморески.

— А-а-а.., у вас есть смешные. Мы знаем.

Руководитель обыскивающей группы доверительно сообщил мне: вы уже наказаны за то дело с книгами, а ваша жена еще нет. Теперь – ее очередь.

Забрали прямо из кармана мою тощую сберкнижку. Пусть теперь жена готовит вам обед без нее. Спрашиваю: а моя-то книжка причем? Она-то уж точно не антисоветская. А у вас общее хозяйство. Если на вашу жену сделают начет, то вот она и понадобится. И выйдет ей наказание. Это уж не лезло ни в какие ворота. Я пошел к начальнику следственного отела района, сберкнижку скоро вернули.

Сфабрикованое дело явно не годилось для передачи в суд, поэтому Марине предложили написать заявление об амнистии (объявленной к 40-летию Победы). Это означало признать себя виновной. Марина отказалась. 1 сентября 1986 г. состоялся суд, дело рассыпалось в первый же день. Прокурор (!) (даму перед первым заседанием, видно, забыли предупредить) после допроса обвиняемой с явной симпатией к Марине прямо в зал заявила, что не понимает, чем они здесь занимаются — дело чисто административное. На второй день она уже этого не говорила, и с каменным лицом отправила дело на доследование.

В следующий раз Марину вызвали к 9 утра 6 ноября. Допрос шёл 5 часов. В итоге, предложение было прежнее: пишите заявление об амнистии.

— Все ваши обвинения — липовые. Я готова снова «выйти в суд» (это их жаргон).

— В суде вас всё равно признают виновной и применят амнистию уже без всякой просьбы, но за вами будет числиться судимость.

— В суде я расскажу, «откуда растут ноги» у этого дела.

В кабинет зашёл начальник следственного отдела Ворошиловского РУВД:

— Дело это мы обязаны довести до конца. У вас мера пресечения — подписка о невыезде. А я вот возьму сейчас и изменю её на арест. Это не важно, что незаконно (ребёнок то у вас маленький). Адвокат бумагу напишет, прокурор опротестует, и будете на свободе, если повезёт, на четвёртые сутки. Потому что сегодня у нас (он посмотрел на часы) — конец рабочего дня, и впереди 3 дня праздников. Я понятия не имею, что с вами может произойти за это время в нашем обезьяннике. Так что, барышня, не валяйте дурака и пишите заявление.

В заявлении Марина написала, что виновной себя не признаёт, потому что дело полностью сфабриковано, и просит применить амнистию, чтобы оградить себя от преследований. Это было не совсем то, что требовалось, но все страшно торопились к праздничному столу в соседнем кабинете. Дело на том и закончилось. Хотя решение об амнистии и снятие подписки о невыезде состоялось только в марте 1987 г.

Тогда же был произведен обыск у моего друга Володи Федорова, гораздо больше известного в Москве как «Черномор» [См. статью о нём «Самый маленький ядерный физик»]. Ну, там и вовсе под смехотворным предлогом какого-то дела в Джезказгане, о существовании которого (города) Володя только и узнал из ордера на обыск. Сложили в мешок штук 150 видеокассет с американскими фильмами, с чем и отбыли. Торопились посмотреть. Открыли дело о «порнографии». За какие же фильмы? Да вот – за «Однажды в Америке» (Once upon a time in America) Серджио Леоне с Робертом де Ниро и «Крестного отца» (Godfather) Фрэнсиса Копполы.
Ко мне приехал майор и пригласил на допрос. Говорит, если можете — поедем сейчас.Ну, думаю, чем потом самому ехать да искать, поеду сейчас. Там все то же — вот, мол, вы порнофильмы вместе смотрели? Значит — распространение. Смотрели, но это не порнофильмы, а мировая классика. А вот ваш дружок, этот Федоров, он же проходимец. Нет, он очень талантливый человек, актер театра и кино. Снимался в десятках фильмов. К тому же великий электронщик. Вот-вот! Он за деньги чинит технику. Ему еще нетрудовые доходы надо припаять. Нет, не за деньги. Чинит знакомым и друзьям. Если кто и сделает в знак благодарности подарок, то, может, коробку конфет, потому как Федоров не пьет. Ну-у-у-у, — протянул майор. Как это не пьет? Быть такого не может. Вот мы ему влепим за порнографию…. И вот так — битый час. Вышел, как из помойки вылез.
Сели с Володей на машину и к Никите Михалкову (Володя его хорошо знал, они оба снимались в некоторых фильмах). Михалков разъярен – «они что, с ума там сошли? Это же классика! Де Ниро приедет на Московский кинофестиваль. Скандал!» Садится и тут же пишет (на машинке) на своем именном бланке гневное письмо:

«Сообщаю, что те, кто измыслили глупость — дело о порнографии выдающихся произведений искусства — фильмов «Однажды в Америке» и «Крестный отец», являются невеждами и провокаторами. Рекомендую немедленно прекратить это безобразие, во избежание крупных неприятностей».

Владимир Фёдоров — «Черномор» в своей «кузнице»

Мы с этой бумагой – к начальнику следственного отдела Ворошиловского района (потом его переименовали в Хорошевский, а называли долго «Хорошиловский»). Тот обещал разобраться. Разбирался целый год – пока весь отдел и все их знакомые не посмотрели «кино». Только тогда отдали (я с Володей их и забирал), но с явной неохотой видеокассеты с американскими фильмами стоили дорого. Такую добычу упустили.

— За просмотр хоть плату взимали? – спросил на прощание Володя.

— У нас вход свободный.

— Зато выход под конвоем.

Шли, шли перестроечные новации. Свежие веяния. Обратился к сыну главного мотора гласности Александру Николаевичу Яковлеву Анатолию работавшему в то время редактором в «Вопросах философии». Не может ли его отец посодействовать возвращению к профессиональной работе? Тот поговорил. Ответ обескураживал: в моем деле замешан КГБ, и он, член политбюро А.Н. Яковлев, — ничего поделать не может. Шел 1986 год, вроде бы перестройка была в соку.

Ладно, я величина маленькая. Но вот пишет Бурлацкий:

Яковлев — это умелый и хитроумный игрок в политический покер. Его эволюция в период перестройки, как и его политические перебежки, — одна из самых характерных страниц этого противоречивого периода.Он был первым, к кому я обратился еще в начале 1986 году с просьбой о том, чтобы восстановить в партии Карпинского и дать ему хоть какую-нибудь работу. Яковлев охотно принял меня. Посмотрел все документы, долго сокрушался о трудных временах застоя. Поддержал меня, когда я предложил незамедлительно вернуть Андрея Сахарова из ссылки и изменить отношение к диссидентам. Я ушел от него окрыленный.Но потом я звонил ему целый год и его секретарь даже не соединял меня с ним. Карпинского реабилитировали только после моего похода к Лигачеву. Странно. До сих пор не понимаю, чем это объяснялось». (Русские государи, М.,1996, с.200).

Маленькое пояснение: Лен Карпинский был сотрудником газеты “Правда”, исключен в 1967 г. из КПСС за статью против цензуры, причем документы об исключении тогда готовил как раз А.Н. Яковлев – один из ортодоксов агитпропа. Впоследствии Карпинский – главный редактор “Московских новостей”.

Или вот еще эпизод.

Шла перестройка с ее антиалкогольной борьбой не на жизнь, а на смерть Зеленого Змия (Змий выиграл нокаутом), с еще более дикой борьбой с нетрудовыми доходами. Продолжалась вовсю борьба в Афганистане. Очередной раз приехал в Дом ученых Пущино в сентябре 1988 г. Тема — необходимость научного понимания исторического процесса для принятия верных политических решений.

В конце, как всегда, вопросы.
— Как вы расцениваете войну в Афганистане? Вы лично. Только кратко.

Зал затаился в ожидании ответа.

Тяжелый случай. Сказать, что осуждаю — уеду в сопровождении. Сказать, одобряю — значит потерять лицо. Говорить: с одной стороны, с другой стороны, вдаваться в историю с отстранением советскими происками от власти дружественного СССР короля Захир Шаха, а затем убийства его родственника Дауда «апрельскими революционерами», офицерами, подготовленными в СССР, и о прочих свершениях «славной апрельской революции» Тараки и его убийства Амином, что и привело к черной дыре Афганистана — не будет кратко.

Я сказал так: Война в Афганистане доказывает тезис марксизма-ленинизма о том, что никакой народ победить нельзя.

Жду продолжения. Если некто скажет, что, мол, вы имеете в виду? Какой это народ победить нельзя?! — ответ уже готов: разумеется, советский. А вы что, полагаете, что в афганской войне мог бы быть побежден советский народ?

Вопросов больше не было, все закончилось аплодисментами облегчения. Помню Борис Рева, в то время биохимик и пущинский активист, а ныне ученый в Америке, сказал мне, что пару минут после вопроса он находился в ужасном смятении. Боялся, что я сорвусь и что-нибудь ляпну эдакое.

Вдруг в 1990 году меня приглашают на контрольно-ревизионную комиссию Московского горкома КПСС. Небольшое пояснение: мне ни разу не дали письменной формулировки моего исключения. Я неоднократно просил, даже требовал выдать официальную справку. Нет – и все. Почему? Отвечают: в партийных инстанциях сложилась традиция, по которой наказанных по партийной линии извещают только устно. Вам сказали? Сказали. Вот и хватит. Нет, не хватит. Даже заключенному после освобождения выдают справку с указанием статьи, за которую сидел. А у меня нет ничего. Каждый может выдумывать, за что меня исключили. Может мне припишут какую-нибудь растрату или коллективное изнасилование. Что же я, хуже простого советского заключенного? Поэтому я прошу дать мне официальную справку с формулировкой исключения. За распространение антисоветской литературы – так и напишите. Это и было моим главным требованием в бумаге на имя XXVIII съезда. О работе я уже не писал, так как она у меня к тому времени была.

Положение партийных чиновников оказалось сложным. Среди вмененных мне книг числились, например, (напомню) «Архипелаг ГУЛАГ» или «20 писем другу» Аллилуевой, а они были к тому времени опубликованы в советской печати! Так что как тут быть? За что исключили?

Прихожу на комиссию.

Сообщают радостную весть: то решение о моем исключении пересмотрено, отменено и я могу получить свой партбилет обратно.

— Спасибо, не надо

— Как!? Объясните свою позицию.

Я выдал речь. В общем, довольно резкую. Но – не стоит преувеличивать смелость. Напомню, что после публикации избранных глав «Архипелага ГУЛАГ» в «Новом мире» (8-й номер за 1989 г.) уже ничего более опасного сказать о том режиме было нельзя. Партийные функционеры ходили как пришибленные. Их мир рушился на глазах.

У меня сохранились тезисы этого выступления.

Главный был таким:

Необходимым условием сохранения партийного аппарата как системы организованной власти является отказ от коммунистической идеологии, от названияКПСС, от программных целей. То есть – роспуск партии и образование вместо нее других партий. Если этого не сделать, то вместе с партией как несущей конструкцией управления обществом и экономикой произойдет и развал государства. То есть, вместе с партией исчезнет СССР.

Члены комиссии ахнули. Один за другим стали выступать. Да, было много ошибок. Но мы работаем над их устранением. Мы осудили культ личности. Вы знаете, надрывно говорила одна дама, что у нас ненормированный рабочий день? Мы с утра до вечера. Без выходных. У нас нет личной жизни. Мы… Теперь мы должны все вместе… А вы – отказываетесь.

— Я отказываюсь идти в противоположном направлении. Чем больше вы работаете, тем хуже. Это как если бы некто шел не в ту сторону, и шел бы ненормированный день. 20 часов в сутки. Значит, он все дальше уходил бы от цели. Лучше бы он сидел на месте. Его скорее бы спасли.

На том мы и расстались.

Привожу документальное решение этой комиссии. (фото)

А жизнь – продолжалась. Мы по-прежнему ходили в свой банный клуб. Собирались на заседания клуба «Свободное слово». Меня включили в члены жюри Всесоюзных фестивалей неигрового кино. Ох, и поездил я тогда! И насмотрелся документальных и научно-популярных фильмов (их было много просто превосходных – жанр, который потом в России умер). Вообще ездил тогда очень много, так как стал еще членом правления объединения любительского кино – там тоже свои конкурсы. Проводились даже на Сахалине. Потом активно стал ездить по организационно-деятельностным играм. А это тоже сплошные поездки. Так много, что я ушел из ГИТИСа – никак было невозможно совместить все.

Не могу удержаться от одного любопытного воспоминания (я его уже приводил, но тут дам в сокращенном виде, очень уж колоритная история), связанного с организационно-деятельностными играми (ОДИ).

В феврале 1989 года в Иркутске, в большом дореволюционном здании Городской Думы, шла игра с депутатами Верховного Совета, областного Совета и всякими высшими партийными руководителями области. Руководил игрой Сергей Попов, в прошлом мой студент, а потом аспирант, ставший лучший продолжателем дела Георгия Щедровицкого.

Мороз 30 градусов, незамерзающая Ангара дымится белым паром. До водораздельного августа того же года, когда в «Новом мире» были напечатаны избранные главы «Архипелага ГУЛАГ», еще 7 месяцев. Никто еще не отменял (и даже не помышлял об этом) 6-ю главу брежневской Конституции от 1977, повествующей о направляющей и руководящей роли КПСС в советском обществе.

Игра с самого начала снимает идеологические и политические опасения. И ограничения. То, за что можно положить на стол билет в реальной жизни, здесь разрешается. На что это похоже? Да хотя бы на военные и штабные игры. Там ведь тоже одни воюют за красных, а другие за синих. И победившие синие не считались же антисоветчиками, можно сказать белыми. На игре вводится такой элемент как брейн-сторминг – мозговой штурм. Это ситуация, когда для решения проблемы разрешается предлагать любые, даже самые, на первый взгляд, экстравагантные или даже безумные идеи. Функции критики, фильтров и всякой рефлексии на этом этапе снимаются и не разрешаются. Просто фиксируются все поступающие идеи, составляется их реестр.

Например, для разрешения некоторой экономической ситуации, для того, чтобы ускорить процесс кооперации и успеть опередить в конкурентной борьбе некоего условного соперника для завоевания места на мировом рынке можно выдвинуть нелепую идею о введении частной собственности на средства производства. На партхозактиве подобное немыслимо. Исключение, увольнение, а то и отсидка. А на игре – можно. В игровой ситуации в групповой работе тот, кто пользовался моделью частного предпринимательства, оказывался впереди тех, кто увязывал свои порывы и новации через Госплан, Госкомцен, министерства и управления.

В игре это было можно. Хотя и приводило психологически (да и идеологически) к весьма нежелательным для коммунистических устоев последствиям. Но тогда, в конце 80-х годов, опасность подобных игрищ еще не просматривалась. Наоборот, считалось, что они содействуют перестройке, новому мышлению, возвращению к ленинским истокам НЭПа, кооперативному мышлению и развязыванию массовой инициативы населения на местах.

Примерно такую игровую установку дал на самом первом общем заседании руководитель игры Сергей Попов. В ее рамках я и сделал трехчасовую культурологическую лекцию по истории России. Были там и малоизвестные в то время (но ключевые) эпизоды вроде того, что Иван Калита получил ярлык на великое Владимирское княжение от хана Узбека за подавление антиордынского восстания Александра Тверского и стал старостой русского улуса. Именно это малопатриотическое обстоятельство и лежало в основе появления Московской Руси.

Или о том, что Мамай вовсе не чингизид, он был лишь темником (командующим туменом — 10-тысяч воинов), зарезал своего тестя, «служившего» ханом в западной орде, и заодно 12 его братьев. Зарезал Мамай их собственноручно, как видно, памятуя, что такое серьезное дело нельзя поручать никому. Таким образом, Мамай захватил власть в одной части орды — в западной орде. На общемонгольском курултае он был проклят монголами-чингизидами, назван предателем, изменником, преступником и заочно приговорен к смерти. Это еще до Куликового побоища. И именно за побиение Мамая Дмитрий Донской получил прощение прошлых недоимок от Тохтамыша. Особое внимание привлекали, конечно, не эти древности, а, например, анализ оценки России (вполне русофобские) Марксом (я цитировал совсем уж малоизвестные строки из его писаний по Крымской войне в «Нью-Йорк Геральд Трибюн» и «Фри Пресс»).

Ну, а уж когда подошел к революции… Зал, что называется, затих. А до того он периодически взрывался смехом. Наблюдалось также неоднократное «оживление в зале». Я вкрапливал в говорение эпизоды из Всемирной истории в издании Сатирикона, анекдоты и всякие шутки.

Вспомнил я и теорему Эрроу, за которую он получил Нобелевскую премию. Это для того, чтобы пояснить, почему в обстановке разрухи конца 1917 года понадобился приход к власти большевиков. Эта теорема относится к самоорганизующимся системам и утверждает, что когда в системе наступает дефицит, скажем, в энергоснабжении, то в ней появляются как бы самостоятельные участки (кластеры), которые начинают бороться за энергию с другими кластерами, переключать ее на себя, обесточивая соседей. При дальнейшем усилении дефицита такая тактика кластеров приводит к тому, что часть обесточенных участков перестает функционировать (гибнет), и таким образом из строя может выйти вся система. Чтобы не погибнуть, она находит новую стратегию: в ней выделяется один центр по распределению энергии, а все кластеры стоят за энергией как бы в очереди. И тогда система может выжить на самом минимуме энергии. Так как все теоремы самоорганизующихся систем относятся и к обществу, то легко можно сделать вывод о том, что в обществе, в котором падает производство (в том числе — энергии) волей-неволей должен возникнуть некий центр по распределению. В политическом отношении это и означает установление авторитарного режима, а на уровне психологическом эта же теорема проявляется как желание порядка и сильной руки.

В общем, закончил я тем, что в истории России каждая эпоха отрицает предыдущую и начинает историю с себя. Россия чем-то напоминает рака. Напрягается внутри, набычивается (рак — набычивается?) – трах: панцирь лопается, пока новый покров затвердеет, рак немного подрастет. До следующей хитиновой революции.

Прошлое отменяется, и зримым выражением этого является тотальное уничтожение знамений проклятого прошлого вроде Храма Христа Спасителя. В следующую эпоху открывают настоящую и подлинную правду о том, что прошлая эпоха была проклятой, а вот настоящая это то, к чему мы всегда стремились, да вот только сейчас удалось. В связи с этим взрыв Храма Христа Спасителя следует считать его восстановлением.

Увы, сказал я, сброс нынешнего хитина, даже столь любимых нами Советов депутатов трудящихся, куда ныне стремятся присутствующие здесь кандидаты в депутаты, неизбежен. Более того, столь же неизбежен распад и всего Союза Советов. Слишком много накопилось напряжений, для снятия которых в истории России не наработано иного механизма, кроме сбрасывания всей оболочки.

Вот тут-то и настала мертвая тишина. Если бы летела муха, то было бы слышно. Но откуда зимой в Иркутске мухи? Посему тишина была полной.

Через минуту встала решительная дама, по виду партийная функционерка, но из продвинутых. Она сказала так:

— Мы думали, что Лебедев — достойный человек, он тут раньше делал дельные или остроумные добавления. Но после этого доклада, после того, что мы сейчас услышали, мы видим, кто он на самом деле. Только огромное терпение и дружелюбие иркутян позволят ему выйти живым из зала. (Это — цитата, ибо весь ход игры всегда записывался устроителями на магнитофон для целей отчета).

Встал довольно бледный Попов и стал ее урезонивать, говоря, что ныне перестройка и гласность, речь шла об истории и методологии, а не о программе политической и революционной борьбы, и вообще все говорится только в рамках игры, а не реальности. В процессе игры вы еще и не такие фантазии услышите, — как бы успокоил он зал. В общем, обошлось. Все-таки это было хоть и начало, но 1989 года, а не конец 1952.

Та лекция, пожалуй, была лучшей за всю мою жизнь. По накалу, по чрезвычайно острой экзистенциальности переживания исторического времени. Что-то вроде конкретного времени, слившегося с чистой длительностью, «в которой непрерывно действующее прошлое без конца набухает абсолютно новым настоящим» (Бергсон).

На следующей год игра шла в Сыктывкаре, и там у меня был доклад на тему о предреволюционной разрушительной и, позже, декоративной роли Советов, а сейчас — снова о разрушительной роли (ибо народ туда попадает с «улицы»), и о необходимости их роспуска. После этого встал один профессор-юрист и, тяжело опираясь на палку, сказал, что докладчика нужно арестовать прямо в зале. Я ответил, что это — большой прогресс, ибо год назад меня прямо в зале хотели расстрелять. Если так пойдет дело и дальше, то, предположил я, еще через год мне дадут премию. И что вы думаете? Именно через год снова в Сыктывкаре (зимой 1991 г.) мне действительно дали, правда, не премию, а почетную грамоту, а к ней — резное блюдо из капа с дарственной надписью «За честность и смелость мысли» и накладную сову из оленьей шкуры.

Моя история попала в американскую печать (с подачи сестры Тани, которая уже уехала с США), и мне дали статус политического беженца (в 1989 г.). В те времена этот статус не имел срока давности, и я не спешил. Да и вообще не очень планировал. Но 9 сентября 1992 года в Москве в онкологическомцентремне сделали операцию по удалению гнуснейшей опухоли на шее. Да, хирург, которая сделала операцию, Рива Моисеевна Пропп, золотые руки, доктор наук, так и сказала: «Хотите жить — найдите возможность уехать. У нас медицина разваливается, и мы вам потом помочь не сможем».

А вскоре после операции, 3 ноября 1992 года, можно сказать, умертвили мою маму, фантастически замечательного человека. Положили в больницу на расширение сосудов на ноге и поставили капельницу с никотиновой кислотой без предварительной проверки на реакцию организма. Сердце остановилось. В палате никого не было, даже сестры. От нас скрывали более суток. А для меня это был как бы сигнал: надо ехать. Без мамы никогда бы не поехал. А она — без отца. Отец же — ни в какую: «Я — русский и никуда не поеду».

Моя жизнь в Америке… Конечно, не то. Нет той полноты жизни, какая была в Москве. Когда приезжаю туда, снова окунаюсь в те бурления. А здесь зато пишу больше. Альманах выходит скоро уже как 9 лет. Даже приняли меня как-то в активные и действительные члены международной Академии наук, техники и искусства. Хорошо хоть, что за академическое звание платить не надо. Но и мне за это не платят. Так что — вничью. Да и вообще моя вторая жизнь – другая история, которую я пока опущу.

* * *

Несколько раз в Америке снился один и тот же сон. Мы сидим вместе – родители, моя дочь Юля, друзья, Женя Глебов, Гоша Пигулевский, Гриша Карчевский, Саша Петров. На плечах у меня пуделиха Дуся. Нам безмятежно и благостно. Мы улыбаемся и понимаем друг друга без слов. По булгаковской лунной дорожке к нам поднимается вереница людей. Кто-то уже близко, подходит, кто-то в самом низу, у земли, только вступил на дорожку. Отсюда лиц не различить. Но мы всех принимаем. У нас пространства необозримые, и нам никогда не бывает тесно.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *